История

Литература

Kультурный туризм

Кинематография/Театр

Изобразительное искусство





| Главная | О проекте | Содержание | Книга отзывов и обратная связь |
 




РАДОВАН ЗОГОВИЧ

УПРЯМЫЕ
СТРОФЫ

 

                            Ответ иностранцу, который сердито сказал:

                            «Вы забываете, что вы малая страна!»

  

Малая страна?

                            Спроси фашиста-зверя,

Где же

           добирался он до края?

           Мерою для плоского пространства

           Не измерить

                            гор и гордость края,

Где герой,

                  живя и умирая,

Охраняет волю,

                           право, счастье,

у веков спроси,

                            пронесших бури,

Где они копытами

                               споткнулись,

Где они крылами

                               обломались ­

На равнинах ли

                           земли бескрайной?

Или о гранитные вершины,

                                             черные, упрямые,

крутые?

 

 

Где они взнеслись -­

                               и где пропали?

Малая?

             А по-славянски

Разве это

                «малолетка»?

Наш Триглав

                       не хочет чуждой власти:

Воздух над горой –­

                               орлам не клетка.

Отчего же

                   гордость гордой выси

                             дразнит вас

                                       под небом необъятным?

Разве мы по мерке

                               в рост не вышли?

Наша родина

                      как раз

                               под стать нам.

Скроена по славе

                               и отвага:

Ни тесна, ни коротка -­

                               свободно.

Правда, на тропе

                               двоим нет места:

Может, для людей

                               иного шага,

Для чужих

                  она

                        непроходима.

Малая?

            Но сердце – вся ей мера,

Родине моей

                       в любви и в песне.

Вы своим довольны королевством,

Нам же

родиной дышать не тесно:

Широко

              в республике свободной.

Станем же,

                   как рекруты, мы рядом

­

На вербовке -­

                       и измерим сердце:

Разве наше сердце

                               не шире и отрадней?

Или в нашем

                       радости не больше?

Или наше сердце

                             бьется мельче,

Оттого что

                   земли нашей меньше?

По чьему ж должны – скажи –­

                                                    приказу

Измерять мы

                       честь свою и гордость?

Как не терпит кривды

                                     здравый разум,

Так учить себя

                        мы не позволим.

Не позволим

                       право нашей чести

Мерить человека недостойной

Мерой метра,

                       звонкою монетой.

Для свободных

                          этой меры нету.

Малая?

            Лишь пролитая щедро

Кровь за родину -­

                                ее мерило

Для путей,

                  границ ее.

И Славу

Мерой сердца

                        доблесть утвердила.

Измеряй страну

                          ты славным следом

Наших дел –­

                      вслед вражеским отрядам.

Края крови нет,

                           край славы – лишь пределом

Он пролег

                  с отвагой нашей рядом.

Нет,

       не мерой,

                       годной для пространства

плоского,

Не метром, не аршином

Меряй ты страну,

                             но славным сыном,

Одолевшим бури

                               и невзгоды,

Вставшим, будто горы,

                                       исполином.

 

 

ЕСЛИ УЖ 3АПИСЫВАТЬ СНЫ...

Не стучал. Ни к чему. Он в Бутырках к тюремным порядкам
привыкал. Я не ждал. Я глаза протираю, не веря.
Дверь откинув рывком к моим пяткам,
он – лицом из-за дыма – возник возле двери.


Он вошел. Я лежу. И тепло в моем теле,
как весною вода, наполняет до края и – через.
Он, огромный, в проеме дверном умещается еле.
Не сгибаясь. Рассерженно выпятив нижнюю челюсть.

Усмехается, щурясь. Стоит, для прогулки одетый.
Через руку – пальто. Трость – о камни стучать мастерица.
Галстук. Серая кепка. В зубах сигарета
стихотворными замыслами дымится.

«Ну, пойдем!» – говорит. Я уверен: от моря до моря
Мы свободно пройдем с длинноногим попутчиком этим.
Мы выходим вдвоем в коридор. Ни души в коридоре.
И тяжелая дверь перед нами срывается с петель.

Лестниц нет. Тишина. Расступаются стены.
Стены в солнечных бликах. И только что настланный, новый
пол. И пахнет смолою сосновой
коридор, вылетая к Дорчолу и Срему.

Где мы? В городе? Где же набухли росою ботинки?
В ивняке! Он становится непроходимым.
Мы спускаемся вниз по откосу, по узкой тропинке.
Вьется, вьется тропа над любимым стремительным Лимом.

Над лугами, полями - зеленый стремительный ветер
рожь и тень ото ржи перемешивает руками.
Маяковский (а это был он!) – раз и два – ударяет о камень.
Два коротких удара и долгий, замедленный - третий.

Как стога, над рекою торчат снеговые вершины.
Сколот каменным гребнем косматый кустарник с рекою.
То ли ритму вершин, то ль своим стихотворным аршинам
Маяковский бормочет: «Годится!» Доволен строкою.

Мне б хотелось послушать. Но он, шевеля сигаретой,
неохотно, сквозь зубы, бросает словечко.
Он шлифует строку. И работе ритмической этой
не мешает, мортирами бухая, горная речка.

Ну а я – о своем... Все слова, как назло, застревают
где-то в самом начале. Как выхлопы мотоцикла,
строки наших стихов оглушительно в лица стреляют.
Говорю: «Не читали ли вы нашумевшего цикла –

«Турпитуду»?» Смеется: «Футурим, ребята, футурим!
Всех мастей отщепенцы хотят породниться со мною.
Одному я - отец. Другому - свояк или шурин.
Подгоняют к любому фасону, к любому покрою.

Да, читал. Эту книжку в одном утонченном салоне
отыскал я на полках, роскошных и пыльных.
Дым и треск. Ощущенье бензиновой вони
Разъедает глаза. Непонятно: при чем тут напильник?»

«Ловкачи! - говорю. - Вот недавно один из таковских
про играющий в жмурки Белград сочинение выдал.
«Я здоровался, – хвастает, – за руку с Маяковским!»
Маяковский спустился к реке. Руки вымыл.

Посмотрел на часы. Еще раз оглянулся на горы,
наших лиственных склонов внимательным взглядом
                                                                коснулся...
Я от страха, что сон мой окончится скоро,
и от счастья, что он мне приснился, проснулся.

Утро. Камера. Бледная лампа продрогла.
Потянулись с охоты клопы вереницей.

Вырастает над утренним городом призрак острога,
призрак, крытый кровавою черепицей.

Я в тюрьме. Я лежу. Я в себя прихожу постепенно.
Улыбаюсь недавнему сну благодарно.
Как зеленый росток, сквозь тюремные стены
прорастает мой сон под недремлющим оком жандарма.

 

КОЛОКОЛ, У КОТОРОГО ОТРЕ3АЛИ Я3ЫК

                                                                Центр большого города. Музей.
Мокрый, замерзший, огромный, как горе, –
добунтовывать и домучиваться сюда он переселен, –
колокол, у которого за призыв к восстанию, за набатный звон
отрезан язык под корень.

И теперь он здесь: мертвый и вечный - нощно и денно.
Как каске на голове убитого, ему холодно.
Он в голос кричит неслышно. Нет мукам предела!
В камень раскрытым ртом врезался колокол.

Он осужден пожизненно, навечно оставлен, –
на распутье ветров и классов - раскольник в городе.
Может птица коснуться его. Он слышит крики восстаний.
А сам - возмущенный бунтарь - лишен голоса.

Без башни, которая высилась над деревьями и над домами,
без веревки, натянутой, будто мышцы - безмолвный титан, –
каждая радость, каждое горе - мука немая.
Нет языка у колокола. Колокол отрокотал...

Где же язык, чтобы поведать о ветре, о звонкой капле,
о лепете листьев, о прикосновении ласточек?
Ласточки его задевают, и он дрожит, как от кашля,–
в спазме бронзы, в оспенных крыльях распластанных.

Где ж твой язык, чтоб о каждом рыданье звенеть,
звать к возмущению, качаться в яростном крике?
Все принимает, на все отзывается медь.
Лишь повторяет ржавчина: «Ты - безъязыкий! Ты
                                                                безъязыкий!»

Все есть в этой бронзе, дрожащей в предчувствии боя.
Все есть в ней - казни, пожары, муки и горести.
Людские давние боли. Непрерывные боли.
Боли без меры. И без конца. Лишенные голоса.

* * *

Были нежнее, были красивее, с мягким голосом, с
                                                            ласковой речью,
Те, что внутренним смехом светятся, внутренним
                                                            светом озарены,
Были прошеные и непрошеные, и в минуту безумья
                                                            встреченные,
Чтоб потом во сне примирение видеть, зная, что
                                                            это лишь сны...
Но ты - упрямая, rордая, смелая, чувственная и
                                                            верная,
В белом платье, в лучах поморавского солнца,
                                                            теплого, золотого, –
Ты для меня единственная, ты моя молодость первая,
И с нею ты вместе таешь и каждый раз
                                                            возвращаешься снова...

 

ЭТИ СНЫ, ЭТИ СНЫ, ДОМИНИКА…

Эти сны, эти сны, Доминика, – обезумеешь и проснешься,
а сон продолжается: торчит из тебя, как пика, как штык, он.
Будто ствол с топором, в тебя всаженным, в землю ты вросся,
сам гневаясь на себя,- что ж застыл, не кричал ты криком!

Вновь и вновь подытоживаешь себя: отупевший, отшибленный
от годин своих в этой коре, в этой мялке коварно-глухой ты, как
                                                            глина сырая.
И возвращается сон. Каждый раз он наводит на мину. И гибну я.
Разрываюсь на клочья. Теряю тебя и теряю.

Теряю тебя и теряю и вновь нахожу, похищаю, теряю еще
                                                            тяжелей и глуше,
а проснусь - и болит, и болит. Ну и пусть, хорошо, что болеть
                                                            еще может!
Ведь любовь не исчезла, а с юностью только укрылась поглубже
в корни. С юностью в снах там живет она все же.
О премудрость деревьев! Когда у дороги деревья ввивают ветвь
                                                            в ветвь, вилу в вилу.

так до старости выстоять могут, нерасторжимы.
А зимой их зеленая кровь превращается в стон, спускается
в жилы, тот же сон видят корни, сплетаясь, – хотя б до тех пор, пока живы.
Тот же самый. Те же воспоминания земли и лета,
                                                            и сами такие же, как когда-то;
хоть сосульки, седины древесные, сверху на них наплывают.
Это - сон о весне. И весна возвращается, хоть листвой
                                                            и не столь уж богата.
Но ведь капают звезды порой и с сосулек ночами – бывает!

Не исчезла! Любовь эта, с юностью в вечном союзе,
лишь укрылась поглубже, живет она юности снами.
Сны и сны, Доминика! Разбуженный болью, от боли сжимаешься
в узел и не спишь, и доволен я тем, что хоть боли сознание с нами.

 

ИНСТРУКЦИЯ МАСЛИНЕ

Корнем за камень! За серый, за горный и злой!
В переплетенье утесов, стоящих и свергнутых, как истуканы!
Тощие, битые, сжатые корни переплети и врой,
Пальцы сожми и раскрой, словно клюв, и защелкни их, словно
                                                                  капканы.
В камень всверлись! Он отчизны покров и кора!
Корнем буравь – каждой тыща одною рабочею жилой;
Каждая жила была чтоб крепка и остра!
Чтобы хватала, как клещи! Чтобы колола, как шило!

Щупай. В расщелины влезь. Если выщерблен камень дождем,
Корень - в щербину! Вгрызайся, не зная покоя.
Нету дождя? Так залей его потом. Потом
Перемели этот камень. Питайся мукою такою.

Будь как скала! Пусть кожа, что нынче нежна,
Станет дубленой и серой, словно горы этой кожа.
Стоит! За листья, что ждешь ты так пылко,- совсем небольшая
                                                                  цена.
Стоит! За чащи цветков, за плоды, что на капли похожи.

Пусть твои корни сплетутся, совьются, как толстый канат,
И семикратно, семижды переплетутся,
В землю вцепись! Пусть на тридцать мучений подряд
Мертвым узлом эти корни сойдутся.

Треснувшим камнем запахнешь во время жары,
Стадом тюленьим, сырым, запахнешь зимою.
Пусть будут листья снизу – серы,
Сверху они - маслянисты и сберегают от зноя.

Пусть, словно пчелы, цветы твои по ветру вдаль полетят.

В соты снесут на ворсинках щепотки землицы.
Тени копи! Те, большие, что ночью лежат,
В полдень надень на себя, чтоб от зноя укрыться.

Стоит! Пусть корень ободран, избит и устал,
Пусть эта тень под тобою не будет травою.
Ради сережек маслин (синий, потный, как масло, хрусталь!),
Ради того, чтобы ты говорила листвою.

Трудно тебе! Расщепись, издырявься, как сеть.

Окамени переплеты корней твоих тощих.

Ружьям ветров эту сеть расстрелять не суметь.

Ран будет меньше. Не свалят тебя. Не затопчут.

Ежели волны, косматы, черны и толсты,
Как бегемоты, что с чавканьем возятся в иле,
С юга примчатся, водой обдавая листы,
Чтоб растворить тебя в соли и гнили,

Стой! Напрягись и застынь, отбивая десятки атак,

Маслом залейся - надежней не сыщешь покрова!

Стоит! За это блеснет тебе ночью маяк.
И пропадет. И блеснет тебе снова и снова.

Стоит! Хоть ради труда рыбаков,
Масло твое ночную дорожку им высветлит.
Ради трех капелек масла! Ради трех малых цветков!
Стоит выстаивать – стоит, чтоб выстоять!