История

Литература

Kультурный туризм

Кинематография/Театр

Изобразительное искусство





| Главная | О проекте | Содержание | Книга отзывов и обратная связь |
 




Михаил Зенкевич
ПЕТР НЕГОШ И ЕГО ПОЭЗИЯ

 

Год рождения Петра Негоша точно неизвестен — это или 1811, или 1813 год. Родился он в семье Томовых в селе Негоши, откуда произошло и фамильное прозвище Негошей, и при крещении получил имя Радивой. До десятилетнего возраста он рос как всякий деревенский мальчик и пас стадо своего отца на горе Ловчен. «Ружье было его первой забавой, а гусли были ему первым учителем, — рассказывает его биограф Ненадович. — Сербская слава была его первая любовь, а звездное небо — первая загадка. С высот Ловчева еще мальчиком несчетное число раз видел он, как поднимается солнце из-за далеких, покрытых снегом гор, а под игру гуслей он слушал песню, которая ему говорила, что за теми горами — Косово и Призрен, что там по прекрасным и плодоносным долинам протекают Лаба и Ситница. Сколько раз видел он, как солнце спускалось в пучину синего моря, а песня ему говорила, что за этим морем живут латиняне. С высот Ловчена он мог видеть все границы небольшой Черногории, а гусли ему напоминали далекие и необозримые границы обширного сербского царства. Он видел черногорцев, стеснившихся в скалах, а песня ему говорила, что турки взяли поле, а латиняне море, и им остались одни лишь каменистые и бесплодные горы».

Неожиданно перед неграмотным деревенским мальчиком открылось широкое будущее.

Владыкой и господарем Черногории в это время был его дядя по отцу Петр. Последний черногорский князь Георгий Черноевич, женатый на венецианке, переселился в Венецию, передав власть владыке — митрополиту. С тех пор, с XVI века, Черногорией управляли владыки, объединявшие в своих руках духовную и светскую власть, бывшие одновременно и монахами и военачальниками. Петр искал себе преемника. Выбор его сначала пал на племянника Георгия, старшего брата Радивоя. Георгий был послан для получения образования в Россию, но позднее отказался от предложения дяди. Тогда Петр решил сделать своим преемником младшего племянника, Радивоя, вызвал его к себе в Цетинье и отдал учиться в монастырь. Способный мальчик быстро научился читать и писать. Дядя заметил способности племянника. «Этот мальчик... — говорил он, — будет отменным героем и умным человеком, вот было бы счастье, если бы я послал его на ученье в Россию вместо Георгия». Однако отправить Радивоя учиться в Россию не удалось.

Учить и воспитывать мальчика владыка Петр поручил своему секретарю — сербскому писателю Симеону Милутиновичу. Тот занимался со своим питомцем Раде и с другими учениками довольно своеобразно. «Подобно Платону, — рассказывает Ненадович, — он учил своих учеников, прогуливаясь по зеленым лугам или в прохладной тени гранатовых деревьев. В десять минут он им наговорит и о греческих богах и о посадке картофеля, о философии и о гайдуке Велько. Он рассказывал им о героях старого времени так, как будто видел их живыми, будто лично их знал. Ученики слушали его охотно. Он был их друг и приятель. Гусли, песни, стрельба из ружей были их общей забавой. Вместе с учителем они бегали, прыгали, бросали камни и боролись. Это были спартанские игры, которые укрепляли душу и тело, которые воспитывали мужество».

Милутинович знакомил Раде с литературой и разбудил в мальчике любовь к ней. Впоследствии Петр Негош с благодарностью вспоминал о своем наставнике и писал в стихотворении «Спровод праху С. Милутиновича», что он ему многим обязан.

Учение и спортивные игры были скоро прерваны. В 1830 году умер владыка Петр I , назначив в завещании своим преемником юного Раде, которому в это время было всего лишь 17—19 лет. Собравшаяся в Цетинье скупщина всенародно признала правителем Черногории юного Радивоя Петровича Томова-Негоша. Согласно обычаю, юный Раде должен был принять монашество, он был посвящен в сан иеродиакона, а затем архимандрита, причем вместо светского имени Радивой ему было дано монашеское имя Петр.

Вступившему в правление Петру Негошу сразу же пришлось столкнуться с большими трудностями как во внутренней, так и во внешней обстановке. В Боснии и Герцеговине началось восстание против турок. Петр Негош сочувствовал восставшим и обещал им помощь, хотя это грозило вовлечь черногорцев в войну с турками. Юному правителю много помогал русский консул в Дубровнике, серб по происхождению, Иеремия Гагич, бывший посредником между Черногорией и Россией.

В 1833 году Петр Негош совершил поездку в Россию. В России Негош пробыл несколько месяцев, завел много знакомств и в декабре того же года вернулся в Черногорию. Пребывание в России оказало большое влияние на молодого Негоша, он хорошо ознакомился с русским языком и литературой. Побывав в Петербурге, Петр Негош, по его словам, увидел, «до какой степени храбрость черногорского народа превосходит его образование, если можно слово сие употребить при означении качеств, которыми обладают черногорцы, качеств доблестных, но и поныне облеченных мраком невежества».

Молодой черногорский правитель решил «приложить со своей стороны все возможные старания к раскрытию перед народом истин просвещения». С этой целью он открыл в Цетинье первую школу, куда собирал учеников со всех нахий, а также завел типографию.

Первым типографом был русский, а его помощниками два молодых черногорца.

В этой типографии были напечатаны, между прочим, в 1836 году „Пословицы" Вука Караджича.

Вторично в России Петр Негош был в 1837 году в связи с постигшим Черногорию большим неурожаем и голодом. Среди черногорцев возник даже проект переселения части жителей, особенно пострадавшей от неурожая Катунской нахии, — «только в Россию, и ни в какую другую землю». Однако мысль эта была оставлена, так как большинство опасалось, что без катунцев Черногория ослабнет и не сможет отбивать врагов. Есть сообщение о том, что по дороге в Петербург Петр Негош останавливался в Святогорском монастыре и видел привезенный туда гроб с телом Пушкина. Вероятно, эта горестная встреча с прахом любимого поэта внушила Петру Негошу стихотворение «Тени Пушкина», в заключительных строках которого благоговейно говорится о «земном священном прахе певца великого народа». Петр Негош пробыл в Петербурге 23 дня и добился увеличения денежного ежегодного пособия Черногории с одной до десяти тысяч рублей. Кроме того, голодающей Черногории была оказана продовольственная помощь.

Походившая на неприступную крепость маленькая скалистая Черногория, отстаивавшая свою независимость, была бельмом на глазу своих соседей — Турции, захватившей весь Балканский полуостров, и Австрии, подбиравшейся к Боснии и Герцеговине. Петру Негошу, так же как и его предшественникам, приходилось быть всегда готовым к тому, чтобы с оружием в руках во главе горсточки черногорцев защищать свою родину от посягательств захватчиков. Дядя его, владыка Петр I , в ответ на предложение австрийского правительства купить часть черногорской пограничной земли, с достоинством писал:

«Ни покрытой льдом скалы не продам ни за какие блага, потому что эти скалы облиты геройской кровью. Засыпьте эти голые камни золотом, и тогда не удастся вам купить меня вашими деньгами. Не нужно мне богатств и благ мира сего, мне дорога лишь честь моя и моего народа, с которой желаю жить и умереть».

С таким же достоинством отстаивал и Петр II Негош, его племянник, независимость и целость черногорской земли. « Если бы мы перестали дорожить своим, наше племя исчезло бы среди многочисленных соседей, — писал он русскому консулу Гагичу, поясняя свою политику. — Мы не отдаем без пролития крови то, что в течение целого ряда веков защищали нашей кровью, и скорее готовы погибнуть, чем быть турецкими подданными... Черная Гора никогда не принадлежала туркам, хотя турки несколько раз ее опустошали и предавали огню».

На границах Черногории непрерывно происходили стычки черногорцев с турками — кровавые инциденты, грозившие разгореться в настоящую войну. О таких пограничных сражениях много упоминаний в переписке Негоша. Так, в одном из писем он сообщал Татищеву о нападении пяти тысяч турок на черногорское село Ястреб: «Туркам удалось зажечь 23 пустые пастушеские хижины. Черногорцы из других сел, видя пламя, немедленно подоспели числом до 500 человек и сильно атаковали турок, так что из двух половин — бежавшая к турецкой крепости спаслась, а другая принуждена была обратиться к берегу реки Зеты, где черногорцы порубили турецкого предводителя Бекир-бея с его свитою числом до 50 человек, а больше 50 человек в испуге бросились в реку и утонули. Тут черногорцы взяли три турецких знамени, много богатого оружия и несколько лошадей… В сем сражении черногорцы показали необыкновенную храбрость. Может быть, турки на нас вновь нападут, но, возлагая надежду на бога и на храбрость черногорцев, надеюсь, что они не будут победителями. Мы, правда, не будем вести с ними наступательную войну, а оборонительную должны — и по нужде до последней капли крови». В одном из таких сражений с турками, пытавшимися захватить пограничное село Грахово, был убит младший брат Негоша. Много неприятностей доставил Петру Негошу захват турками черногорских островов на Скадарском озере — Лесендрии и Вранины. Не имея больших лодок, черногорцы не могли выбить турок с островов, о чем с горечью сообщал Негош.

Турки не раз старались различными обещаниями склонить Петра Негоша на свою сторону и заставить его признать хотя бы номинально зависимость Черногории от Оттоманской Порты. Все эти попытки он с возмущением отклонял. В одном из писем Гагичу Негош сообщал о сделанных Портой предложениях и обещаниях, что «Порта мне даст те же права и отличия, которые она благоволила дать бывшему сербскому князю Милошу. Но такие предложения и обещания способны отуманить лишь того, кто своей личной пользе и выгоде жертвует общим благом, а не того, кто в счастье народа ищет и находит свое счастье». Негошу удалось не только отразить все притязания турок на Черногорию, но даже добиться от них в договоре с герцеговинским визирем в 1838 году формального признания Турцией независимости Черногории.

В своей внешней политике Петр Негош отстаивал независимость своей маленькой страны и искал поддержки России, веря в то, что освобождение всего славянства может совершиться только с помощью великого русского народа.

Во внутренней политике Негош стремился к государственному объединению черногорского народа, разбитого на почти самостоятельные племена, нередко враждовавшие друг с другом и ставившие узкие интересы отдельных племен выше интересов всего народа.

По своему внешнему облику Петр Негош был образцом мужественного черногорца. Он был высокого даже для черногорцев роста, обладал красивой и представительной наружностью, хорошо ездил верхом и метко стрелял из ружья. Рассказывают, что он перебивал пулей пополам яблоко, подброшенное в воздух. Он носил одежду черногорца-воина, а поверх нее красный кожух, на голове красную феску. В обращении Негош был прост и доступен, добр, но суров к тем, кого считал изменниками.

Однако не своей просвещенной государственной деятельностью, а главным образом своей поэзией заслужил Петр Негош посмертную славу. В памяти потомства он живет не как владыка и господарь, а как замечательный поэт-патриот, автор народной эпопеи — «Горного венца».

II

Негош с детства любил народные песни, знал многие из них наизусть и пел их в юности. Первым написанным им в семнадцати­ летнем возрасте стихотворением была песня «Бой русских с турками в 1828 году», в которой воспевались подвиги русских, освобождавших балканских славян от турецкого ига. Песня эта скоро стала народной, ее знал каждый черногорец и пел под звон гуслей. После поездки в Россию Петр Негош напечатал в 1834 году в устроенной им в Цетинье типографии два небольших сборника своих стихов: «Цетинский пустынник» и «Лик ярости турецкой».

Большинство стихотворений первого сборника воспевают Россию, с которой поэт связал свои надежды на освобождение всего славянства. Вот, например, обращение к Неве:

«Река Нева, гордость человечества! Ты прославила свой исток больше, чем Дунай, Нил и старый Евфрат... С твоих берегов летят во все стороны орлы — верных защищают, неверных сокрушают. .. Их громы от морских пучин до небес оглашают имя славянина, славного от своей колыбели. О Нева! Век бы тебе течь со славой на гордость народам, храбрым русским и братьям славянам!»

В одописной торжественности чувствуется влияние ложноклассицизма, который в то время еще господствовал в сербской литературе. Больше естественной простоты и народности во втором сборнике, где Негош ближе к народной песне.

В 1835 году Петр Негош написал поэму «Свободиада», в которой в десяти песнях славит борьбу сербов и черногорцев за независимость и свободу. Первая песня начинается воспоминанием о Косовом бое, а последняя воспевает совместную борьбу русских и черногорцев с французами в 1812—1814 годах, когда черногорцы взяли на Адриатическом побережье Боку. „Свободиаду" сам Негош считал не вполне зрелым своим произведением и говорил о ней впоследствии: «Я написал ее в молодые годы, и мне не удалось ее написать, как бы я хотел».

Петр Негош много работал над своим самообразованием. Он собрал в Цетинье большую библиотеку, в которой было много русских книг. Он был хорошо знаком с поэзией Пушкина, к которому обращено его стихотворение «Тени Пушкина». Хорошо знал Негош «Слово о полку Игореве», из которого перевел несколько отрывков. Кроме русского, он владел также французским языком и читал по-итальянски Данте и Петрарку. С поэзией Байрона он познакомился по французским переводам, а древних классиков чи тал в русских переводах. Но основным истоком поэзии Негоша были героический сербский эпос и народная песня.

Негош был отличным знатоком народной поэзии. Он помогал Вуку Караджичу собирать песни и пословицы. Вук Караджич посвятил сборник пословиц Негошу и писал, что треть пословиц осталась бы ему неизвестной, если бы их не сообщил Негош.

В 1846 году Негош издал сборник народных песен «Сербское Зеркало» (Огледало Србско). До сих пор еще не разрешен спор о том, какие из этих песен подлинно народные, а какие написаны или обработаны литературно Негошем.

Время между 1844—1848 годами было расцветом поэтической деятельности Петра Негоша. В эти годы им были написаны его лучшие большие произведения.

Первым из них была философская поэма «Луч микрокосма», появившаяся в 1845 году. По своему сюжету поэма напоминает « Потерянный рай» Мильтона и .Божественную комедию" Данте, но философское ее содержание, а также разработка сюжета по-своему оригинальны.

От этой отвлеченной религиозно-философской поэмы, действие которой развертывается в межпланетном пространстве, Негош вскоре после издания «Сербского Зеркала» обратился к земным, реалистическим, народным, национальным темам, взятым из жизни и быта родной Черногории. Такое обращение к реализму и народности сказалось самым плодотворным образом на его поэтическом творчестве. Петр Негош создал два больших реалистических произведения — «Горный венец» в 1847 году и «Самозванец Степан Малый» в 1848 году. В основу обеих драматических поэм легли действительные исторические события. В «Горном венце», лучшем произведении Негоша, изображена борьба черногорцев за независимость против турецкого засилья в конце XVII века. В «Степане Малом» выведен черногорский самозванец, выдававший себя, так же как и Пугачев, за русского царя Петра III и признанный черногорцами правителем, несмотря на протесты Екатерины II .

Политические события 1848—1849 годов и начавшееся движение славян в Австро-Венгрии окрылили надежды Петра Негоша на осу ществление его заветной мысли об освобождении и объединении всех сербских племен и земель. С этой целью он заключил тайный договор с Сербией, Боснией и Герцеговиной и предлагал выступить с пятитысячным отрядом черногорцев навстречу русским войскам, если они пойдут на Балканы. Однако надеждам этим не суждено было осуществиться в то время.

В 1850 году Негош поехал для лечения в Италию, посетил Венецию, Рим, Флоренцию, Неаполь. Находясь на куполе собора Петра, он написал стихотворение „Рим", а на развалинах Помпеи — „Посе­ щение Помпеи". В Неаполе Негоша более всего поразил контраст между роскошью богачей и вопиющей нищетой простого народа. С посещавшими его русскими и австрийскими аристократами Негош, как рассказывает Ненадович, держался официально-сдержанно. Зато он очень приветливо встретил простого старика-черногорца. « Бедный мой народ! — сказал ему Негош. — Служишь по найму на чужбине, а в твоем очаге огонь гаснет.— Прости меня, господарь, — проговорил со слезами старик-черногорец,— но я сам сильно тужу, восемь лет я не был в своем доме.— И у меня дома нет,— ответил Негош, — погорел на Косовом».

В 1851 году Негош вернулся из Италии в Черногорию и 19 октября (1 ноября) умер в расцвете таланта, в возрасте 38—40 лет. В своем завещании Петр Негош передал «своему несчастному, но геройскому народу» все накопленные им средства в сумме 50 тысяч рублей, хранившиеся в банке в Петербурге. Тело Негоша, по его завещанию, было похоронено на вершине горы Ловчен.

Посетивший в 1945 году Югославию Илья Эренбург писал о Негоше:

«Неподалеку от Цетинье, на горе Ловчен, находится могила одного из самых замечательных поэтов, писавших на сербском языке, черногорского князя Петра Негоша. Современник Байрона, Пушкина, Гейне, Мюссе, Петр Негош жил среди пустынных гор, и был окружен он не поэтами, а пастухами. Как большинство современных ему поэтов, он умер рано: тридцати восьми лет от роду. Он написал несколько поэм, среди которых наиболее известен .Горный венец". Мне не раз приходилось слышать, как югославы в восхищении повторяли строфы этой поэмы. Есть в поэзии Петра Негоша возвышающая сердце горечь — горечь вечного солдата:

Этот мир тиран и для тирана,
что же для души он благородной!
В нем воюет море с берегами,
в нем с теплом воюет вечно холод,
в нем воюет ветер буйный с ветром,
в нем воюет дикий зверь со зверем,
в нем один народ с другим воюет,
человек воюет с человеком,
в нем воюют вечно дни с ночами... ]

Петр Негош писал о защитниках свободы:

Поколенье рождено для песен!
Тяжек ваш венец, зато плод сладок,
ведь без смерти нет и воскресенья!

И покидая Югославию, землю героев, невольно вспоминаешь эти слова".

III

«Горный венец» был скромно назван самим автором «Историческим событием конца XVII века». В нем в драматической стихотворной форме повествуется о важном событии в истории Черногории, о так называемом «Рождественском вечере» (Бадньи вече), когда были истреблены и изгнаны из пределов Черногории все турки и потурчане. Точная дата этого события спорна. Сам Негош относил его на последние годы XVII века, некоторые же историки — на начало XVIII века, на 1701 или 1703 год. Черной Горе, последней крепости сербской свободы, грозила гибель. Ее, как скалу, со всех сторон захлестывало турецкое море, грозя смыть все признаки сербской национальности. Магометанство проникло внутрь страны, в самом Цетинье с высоты минарета раздавался призыв муэдзина. Перед черногорским народом стоял выбор: или отуречиться и потерять независимость, или же восстать против турок на защиту сербской национальности. Черногорский народ выбрал второе и, изгнав турок, сохранил свою свободу и независимость. Так исторически верно изображен поэтически «Бадньи вече» в «Горном венце».

Почти все лица, выведенные в «Горном венце», и их имена не вымышлены, а взяты из истории или из народных рассказов. Таков не только владыка Данила, но и Вук Мичунович, Вук Мандушич, братья Мартиновичи, Вук Томанович, сердар Янко Джурашкович и другие лица, упоминаемые в народных песнях.

Исторический владыка Данила был мужественным и решительным деятелем. Он вступил в сношения с Петром Первым и просил Россию взять под свою защиту Черногорию. Через него Петр во время своего прутского похода в 1711 году обратился с воззванием ко всем балканским славянам с призывом к восстанию против турок. Данила смело выступил с небольшим отрядом черногорцев против стотысячного турецкого войска. «После этого, — говорил он, — я еще больше стал любить русских».

В 1715 году владыка Данила приезжал в Петербург для переговоров с Петром Первым. В своей «Истории Петра» Пушкин записал: «Черногорский митрополит Даниил Негуш, приезжавший к Петру с жалобами, отпущен с обещаниями и деньгами».

Некоторые литературоведы (Лавров, а за ним Решетар) находят, что на образ владыки Данилы Петр Негош перенес свои личные черты и сделал его больше философом-поэтом, чем деятелем-воином. В этом утверждении есть известная доля правды, так же как и в указаниях критики на то, что в „Горном венце" мало драма­тического действия, а больше разговоров и рассказов. Справедливость этого признавал сам Негош. «Мое лучшее сочинение, — говорил, он сербскому драматургу Матвею Бану,— «Горный венец». Но он может нравиться только моим черногорцам, потому что в нем я изобразил их обычаи, их образ мышления, их характер, так что они видны в нем как в зеркале, но образованному миру «Горный венец» не понравится. Мне могут поставить в вину, что он не есть настоящая драма, что владыка Данила, главное действующее лицо, постоянно рассуждает, а вовсе не действует, и замышляемое имдело удается скорее благодаря случаю, чем его усилиям. Я сам замечаю эти недостатки и хотя неохотно исправляю, что раз написал, но в другом издании намерен исправить эти погрешности".

Петр Негош не исправил того, что написал, и понятно почему. « Горный венец» вовсе не драма, и поэтому к нему нельзя предъявлять тех требований, какие обычно предъявляются к драматическим произведениям. Это драматическая поэма, лирико-эпическое повествование в драматической форме, предназначенное для чтения, а не для представления на сцене.

Главным действующим лицом в «Горном венце» является народ. Поэтому не владыка Данила, а сам черногорский народ в критический час истории принимает решение и, не колеблясь, поступает так, как ему подсказывает его патриотическое чувство. При кажущемся отсутствии связи между отдельными сценами все они крепко связаны внутренним единством. Все они, последовательно развиваясь, ведут к неизбежному концу — к всенародной расправе с изменниками родины. К этому подготовляет уже первая песня коло, предупреждающая о гибели, грозящей черногорскому народу. Каждая последующая сцена приближает развязку. Последней каплей, переполнившей чашу народного терпения, является похоронный плач и самоубийство сестры убитого турками Батрича. Гроза, разразившаяся над головами изменников родины — потурчан, изображена как единодушный приговор всего черногорского народа. Если бы Негош поступил иначе и сделал главным действующим лицом суда над потурчанами владыку Данилу, то патриотический пафос поэмы был бы ослаблен. Народ явился бы послушным исполнителем воли правителя. В поэме Негоша получается наоборот — не владыка ведет народ, а народ ставит его перед совершенным без воли господаря действием.

Внутренне все повествование .Горного венца" спаяно, так же как в „Слове о полку Игореве", одним высоким чувством герои­ ческого народного патриотизма. Особенно сильно выражен народный патриотизм в песнях коло, которые проходят через все повествование. Первое коло напоминает о гибели сербской свободы на Косовом, проклинает виновников внутренних раздоров, царей, « потоптавших закон и выбравших за правило безумье», поганых главарей, истерших в прах сербскую силу, и славит героев Косовской битвы. Второе коло поет о славной битве с турками на реке Чермнице; третье — о проклятье матери, сбывшемся над изменником Станко; четвертое — о героях-юнаках, защищавших Цетинье и славно павших на горе Вертиельке; пятое — о победе черногорцев под Новым городом, и, наконец, шестое, заключительное коло славит юнаков, освободивших Черногорию от турецкого засилья. Начавшаяся с оплакивания героев Косовой битвы песня коло звучит в конце как радостный гимн победившего народа. Глубокий героический патриотизм проходит лейтмотивом через все сцены. Даже лирический любовный рассказ Вука Мандушича заканчивается славословием погибшему в бою Андрею:

Хорошо погибшему Андрею,
очи дивные о нем всё плачут,
дивные уста о нем жалеют.

Даже самые отвлеченные философские монологи владыки Данилы и слепого игумена Стефана, в которых Петр Негош высказал свои взгляды и мысли о мироздании, неизменно заканчиваются патриотическими призывами к народу. Начав с обращения к богу, «зажигающему хороводы звездные в пространстве», владыка Данила заканчивает словами о родине:

Ох, когда б я видел, что от бедствий
Черная Гора освободилась!

Жизнерадостный и кроткий слепой игумен Стефан, прошедший, по его словам, сквозь решето и сито, учит не непротивлению злу и всепрощению, а заканчивает свои религиозно-философские рассуждения призывом к героизму:

Поколенье рождено для песен!
Ваши подвиги певцов научат,
как им надо говорить с бессмертьем.
Умереть, так умереть со славой!

В мире кипят постоянные кровавые распри и войны, но человек с этим не может мириться. «Мир составлен весь из адских распрей», но «богатырство над всем злом владыка», «наисвятейший долг» человека — бороться со злом и тиранией:

На овец волк предъявляет право,
а тиран — на слабых, беззащитных!
Но тиранству встать ногой на горло,
довести его к познанью права —
это долг людской, наисвятейший!

Такова мужественная и благородная идея, положенная в основу философских рассуждений автора „Горного венца".

По словам Негоша, „тайна бессмертия" героев и их подвигов заключается в том, что они борются за славное и бессмертное дело освобождения своего народа. Пусть идет смерть неотступно следом по стопам героя, пусть он поплатится головою за свой венец победный, пусть злоба клевещет над его «светлым гробом» — подвиг его не забудется народом и будет светить в грядущих веках.

Начавшийся с мрачной картины гибели независимости всех балканских народов под пятой турецких султанов, «Горный венец» заканчивается оптимистически торжественным апофеозом народного освобождения. Несмотря на все тяжелые исторические испытания, выпавшие на долю сербского народа, Петр Негош твердо верил, что, как бы ни были сильны угнетатели, все же в конце концов народ, борющийся за свою свободу, победит. И эту свою глубоко выстраданную веру в великое бессмертное дело борьбы за свободу народа Петр Негош внушал и укреплял стихами и песнями «Гор­ ного венца».

Петр Негош верил, что освобождение всего славянства может успешно завершиться только с братской помощью великого русского народа, и говорил, что «имя России глубоко запечатлено в сердцах народа черногорского и сербского».

« Горный венец» проникнут глубоким чувством народности. В нем действительно, как в зеркале, отражены своеобразный национальный характер и быт свободолюбивого черногорского народа, который в течение веков героически «хранил святой закон юнацкий, имя сербское и свет свободы». Народностью отличается и язык «Горного венца», с меткими, образными, чисто народными выражениями и словами. Недаром такой знаток сербского языка, как Вук Караджич, включил в свой сборник народных песен также и плач сестры Батрича. Многие из стихов «Горного венца» вошли в живую речь как меткие изречения и афоризмы. Другие брались эпиграфами для журналов и газет, как, например, слова об искре из камня:

А удар находит искру в камне,
Иначе она бы в нем заглохла.

Высокий патриотизм, народность, поэтичность создали «Гор­ному венцу» неувядаемую славу не только в Черногории, но и во всей Югославии. Весь югославский народ чтит память великого черногорского поэта-патриота и торжественно отпраздновал столетний юбилей «Горного венца» в 1947 году и столетие со дня смерти Негоша в 1951 году.

К столетнему юбилею в 1947 году вышло первое издание «Горного венца» в новом переводе на русский язык. Старый перевод Лукьяновского («Горный венец», Москва, 1887), к сожалению, был сделан совершенно неудовлетворительно. Не считаясь ни с размером, ни с народным духом и стилем оригинала, Лукьяновский очень вольно и неточно пересказал содержание „Горного венца" фельетонно-бойким рифмованным стихом. Неудивительно, что его постигла полная неудача. Перечисляя и критикуя переводы «Горного венца» на разные языки, Решетар справедливо отозвался о переводе Лукьяновского как об «ужасном» («али на жалост то је право страшило од прјевода»).

Единственным источником для знакомства с „Горным венцом" был далеко не полный прозаический пересказ, сделанный известным славистом П. Л. Лавровым в его обстоятельной монографии «Петр II Петрович Негош». Но книга эта, изданная в 1887 году, давно уже стала библиографической редкостью.

Перевод «Горного венца» представляет исключительные трудности. Многие колоритные черногорские бытовые выражения и слова непереводимы и непонятны без пояснений. Предельная сжатость образного языка Негоша делает трудными для понимания некоторые места, особенно в философских рассуждениях. В своем переводе я стремился, насколько возможно, близко и понятно передать русским тоническим стихом, соответствующим по размеру сербскому силлабическому десятисложнику, «десетерцу», с тем же количеством строк, не только смысл, но и народный дух и поэтический строй замечательной драматической поэмы Петра Негоша.

В предисловии к первому изданию я писал, что, несмотря на большую проделанную работу, я тем не менее вполне сознаю, что мой по существу первый русский перевод «Горного венца» не является безупречным и несомненно содержит ряд недочетов, и я с благодарностью приму все замечания критики.

Ряд ценных критических замечаний по моему переводу дал С. Н. Радович, за что я приношу ему благодарность.

Во втором издании я постарался исправить все замеченные неточности, сверив перевод с текстом югославского юбилейного издания.