История

Литература

Kультурный туризм

Кинематография/Театр

Изобразительное искусство





| Главная | О проекте | Содержание | Книга отзывов и обратная связь |
 





Петр II Петрович Негош
Горный венец

 

ПОСВЯЩЕНИЕ
ПРАХУ ОТЦА СЕРБИИ

 

Пусть век этот вознесется гордо над веками всеми:
Для грядущих поколений будет страшно наше время
Восемь близнецов вскормились у Беллоны в колыбели,
на земле они явились, грозной славой прогремели.
то Наполеон и Блюхер, Веллингтон князь и Суворов,
турок бич Карагеоргий, Шварценберг, Карл и Кутузов.
Бог Арей их, словно хмелем, опоил военной славой
и всю землю предназначил для борьбы их величавой.
Из большого леса часто лев выходит с гордым рыком,
средь больших народов вьются гнезда гениям великим,
гению там для свершений многое уже готово,
чтоб ему чело украсил в честь побед венок лавровый.
Тоnолский герой Георгий в славном и бессмертном деле,
несмотря на все препоны, все ж достиг великой цели:
поднял он народ крещеный, рабство варварское рушил,
сербов воскресил из мертвых, в них вдохнул живую душу.


Вот его бессмертья тайна! Сербам дал стальные груди,
у забывших бoгатырство львиные. сердца он будит!
Перед ним бледнеют силы падишаха-фараона,
опьянились богатырством мышцы сербов упоенно!
Перед ним Стамбул трепещет, сам отец кровавой жатвы!
Саблею его клянутся, - выше нет у турок клятвы!
…………………………………………………………………….
Да, идет смерть неотступно, следом по пятам героя,
ты за свой венец победный поплатился головою!
………………………………………………………………….
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Все дела потомки судят, по делам воздаст потомство:
и Вукашина, Бориса, все клянут за вероломство,
и для имени Пизона нет в месяцеслове места,
над Эгистом должен грянуть гром небесный - суд Ореста.
…………………………………………………………………….
Пусть над светлым гробом злоба, изрыгая тьму, клевещет,
не угаснет, ярче в небе луч души твоей заблещет!
Разве сгинет в тьме ужасной сила солнца золотая?
Мрак всегда бежит от света и в лучах сгорает, тая.
От лучей твоих засветит сербам животворно пламя
станет ярче и чудесней над грядущими веками,

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . …………………….
Породит и вскормит сербка Обилича и Душана,
и героев, как Пожарский, воспитает неустанно,
сербский род не оскудеет! Благородством сербство дышит!.
Расточись, позор проклятья, - серб призыв свободы слышит!

В Вене, на новый 1847 год


СОЧИНИТЕЛЬ

В посвящении автором были выпущены некоторые стихи (очевидно, 24 строки) и заменены рядом точек. Попытки восстановить пропущенные строки не увенчались успехом (Прим. перев.)

ЛИЦА

Владыка Данила.
Игумен Стефан.
Янко Джурашкович, сердар.
Радоня, сердар.
Вукота, сердар.
Иван Петрович, сердар.
Князь Раде, брат владыки Данилы.
Киязь Байко.
Князь Р о г а н.
Князь Я н к о.
Князь Н и к о л а.
В о е в о д а Д р а ш к о.
Воевода Милий.
В о е в о д а С т а н к о (люботинянин).
Воевода Батрич.
Т о м а ш М а р т и н о в и ч.
Обрад.
В у к Р а с л а п ч е в и ч.
Вукота Мрвальевич.
Вук Томанович.
М н о з и н а.
Б о г д а н Д ж у р а ш к о в и ч.
Вук М и ч у н о в и ч.
В у к М а н Д у ш и ч.
Вук Лешевоступец.
Поп М и ч о.
С е с т р а Б а т р и ч а.
Х а Д ж и-А л и М е д о в и ч,
кадий.
С к е н д е р - а г а.
Му с т а й, кадий.
А р с л а н-а г а М у х адинович
Ферат Зачир, кавазбаш.
Р и д ж а л О с м а н
Б а б к а.
В у к М а р к о в и ч.
Один Цуца.
О д и н в о и н.
д р у г о й в о и н.
Сват черногорец.
С в а т т у рок.
Ш К о л я р.
Ш к о л яры.

 

Скупщuна в ночь на Троицын день
на Ловчене.
Поздний час.
Все спят.

Владыка Данила (сам с собой)
идите врага с двумя мечами,
семь порфир на нем и две короны,
правнук турка этот враг с кораном!
Полчища проклятого отродья
землю всю опустошить готовы,
словно саранча луга и нивы.
Если б только не французский берег,
все б покрылось аравийским морем!

Адский сон вдруг обуял Османа,
дал луну, как яблоко! Европе ж
злого гостя подарил – Оркана!
И сегодня стала Византия
лишь приданым юной Теодоры:
ведь над ней звезда судьбы зловещей.
. И позвал Палеолог Мурата,
чтоб он греков погубил и сербов.
Зло замыслил Бранкович с Гертуком,
Магомет - и тот воздал Гертуку!
Кроме Азии, где их гнездовье,
туркам каждый день страна в добычу
достается, как сычу пичуга:
Сербця, Эпир - Мурату, Баязету -
Босния, а греки - Магомету,
два Селима взяли Кипр с Египтом,
без остатка всё себе забрали!
Страшно слушать, что вокруг творится!
Видно, мал наш мир для адской пасти,
и не может им она наесться!
Владислава мертвого державу
Янко защищал, да защитил ли?
Скендербег был с сердцем Обилича,
а в изгнанье умер на чужбине.
Что могу я? С кем я вместе выйду?
Мало рук, невелика и сила,
как соломинка я в буйных вихрях,
горемычный сирота без близких!
Племя мое мертвым сном уснуло,
и слеза моя безродной стала,
глухо небо надо мной замкнулось
и не внемлет плачу и молитве.
Словно в ад мир целый превратился,
а все люди – в адские исчадья.
Черный день и черная судьбина!
О угасшее в сиротстве сербство!
Много разных зол с тобой я вынес,
с самым худшим я хочу бороться!
Да, коль голову разбить у тела,
члены все в мучениях погибнут.
Будь ты проклята, чума людская!
Или тебе мало, что полсвета
ты своею злобой отравила,
для чего ж души своей отраву
ты на этот камень изблевала?
Или тебе мало земли сербской
от Дуная до синего моря?
Трон ты захватила не по праву
и гордишься скипетром кровавым,
с алтарей святых поносишь бога,
крест повергнув, строишь минареты!
Что же тень его ты отравляешь,
унесенную на эти скалы,
ставшую нам вечным утешеньем,
памятью о богатырском роде?
Ведь земля здесь кровью вся омыта
сотню раз твоей и сто раз нашей!
Видишь, что творит султан коварный.
Видно, подучил его сам дьявол:
"С Черною Горой никак не слажу,
покорить ее мечом не в силах,
поступать с ней надо по-другому"...
И явился дьявольский мессия,
предлагая сладость новой веры.
Бог вас проклял, выродков поганыхl
Для чего нужна нам вера турок?
Как снесете вы проклятье предков?
Как пред Милошем предстать решитесь
и перед героями другими?
Жив их дух, покуда солнце греет!
Вспомню о сегодняшнем совете –
пламень ужаса меня терзает:
брат на брата в смертной сече встанет,
сильные, опасные убийцы
сгубят семя сербства в женах сербских.
День рожденья моего будь проклят,
день, когда увидел я свет божий!
Сто раз проклят день тот прошлогодний,
лучше бы меня убили турки,
чтоб не обмануть надежд народных.

 

В у к М и ч у н о в и ч лежит вблизи владыки, притворяется, что спит, но все слышит.

Bук Мичунович
Нет, владыка, что с тобой, ей-богу!
Иль тебя несчастье надломило,

что ты жалуешься, как .кукушка,
и в несчастье сербском погрязаешь?
Или это сборище не праздник,
или не собрались черногорцы,
чтоб от нехристей очистить землю?
Ведь большое торжество сегодня,
собрались ровесники юнаки
состязаться в силе и проворстве,
чтобы испытать свое уменье,
в меткости стрельбы соревноваться,
рассекать плечо баранье с маху
и послушать Божью литургию,
хороводы поводить у церкви,
чтобы богатырством грудь вздымалась.
Фимиам святой то для юнаков,
ведь у них сердца как из железа!
Отгони речь мрачную такую:
стонут женщины, мужчины терпят!
Плохо дело, коль главарь боится!
Ты не одинок и не покинут:
видишь, здесь с тобой пять сот юнаков.
Чудеса и силы и проворства
выказали все они сегодня!
Видел, как они стреляли метко,
как искусно в мяч они играли,
как в игре снимали ловко шапки?
Так волчата, с матерью играя,
зубы страшные в забаве точат
и хватают, прыгая, за горло.
Так и сокол, только что оперясь,
не утихомирится, покуда
не размечет он гнезда родного:
раскидает все по стебелечку
и взлетает с криком в поднебесье.
Ведь всё это некая наука!
Кроме тех парней, что здесь собрались,
шесть раз столько же осталось дома:
наша сила и твоя ведь сила!
Пока турки с нами совладают,
много жен их черное наденут.
Ведь борьба наша не прекратится
до турецкой гибели иль нашей.
Нет у нас другой надежды, право,
кроме наших рук и кроме Бога.
Похоронена надежда наша
там, на поле Косовом, в гробнице.
В легкой жизни быть легко хорошим,
лишь в беде юнаки познаются!

 

Вынесли крест с Ловчена нa Церквину, где сели на скалы; стреляют из ружей и считают, сколько раз отдастся эхо выстрела.

С е р д а р  Я н к о  Д ж у р а ш к о в и ч
Головы мужской ружье то стоит!
Если наши шесть раз отдаются,
джефердар Томановича Вука
девять раз в раскатах эха слышен.

Сердар Радоня

Видите ли чудо, черногорцы!
Пятьдесят лет я живу на свете
и всегда на Ловчене летую,
сотни раз взлезал на ту вершину
и смотрел оттуда я, как тучи
поднимаются от моря стаей,
покрывая все лесные кряжи,
и сгущаются там, накопляясь,
со сверканьем ярким, с грохотаньем
и с раскатами громов ужасных.
Сто раз я вон там сидел на скалах
и на солнцепеке мирно грелся,
подо мною ж молнии и громы
расщеплялись, глухо разбивались;
видел я, как градом ударяли
подо мною яловые тучи,
а такого чуда я не видел.
Видите невиданное чудо,
сколько вод морских, приморий сколько,
Боснию всю и Герцеговину,
и Албанию от гор до моря,
Черногорию родную нашу
туча страшная одна покрыла.
Всюду слышны грохоты и громы,
всюду молнии внизу сверкают,
только нас одних здесь солнце греет,
хорошо теплом нас разморило,
а на Ловчене всегда прохладно!

Обрад
Видите ли знаменье и чудо,
как две молнии перекрестились?
С Кома к Ловчену одна сверкнула,
а другая - к Острогу от Скадра,
из огня Живого крест воздвигнут!
Ох, как дивно было это видеть!
В целом свете ведь никто такого
никогда не видел и не слышал!
Помоги, о Боже, бедным сербам!
Добрым знаменьем пусть это будет!

Вук Раслапчевич

Во что целишь джефердаром, Драшко?

Воевода Драшко

Подстрелить хотел одну кукушку,
да заряда мне потратить жалко.

Вук Раслапчевич

Не стреляй ты, Драшко, ради Бога!
Не пристойно убивать кукушек.
Худа б не было, иль ты не знаешь –
Лазаревы дочери кукушки.

Слышен сильный шум над Церквиной на северной
стороне озера.

Сердар Вукота

Что случилось, что вы расшумелись?
Хуже вы, чем маленькие дети!

Вукота Мрвальевич

Налетела стая куропаток,
в руки их живыми захватили,
потому меж нами шум и свалка.

Все кричат

Отпустите знамение Божье!
Если б их неволя не загнала,
ни одну б вы в руки не поймали!
Прилетели к вам они спасаться,
а не для того, чтоб их зарезать.

Выпустили куропаток и вернулись с крестами туда, откуда вышли.

Скупщина в день Успения в Цетинье для примирения враждующих. Главари отошли в сторону, ¬ а народ водит коло.

Коло
Господь Бог разгневался на сербов
за все смертные их прегрешенья!
Цари наши закон потоптали,
как враги, преследуют друг друга
и глаза друг другу вырывают,
власть, державу не блюдут, как должно,
выбрали за правило безумье!
Слуги их изменниками стали
и купаются в крови их царской.
Главари, будь прокляты их души,
на кусочки раздробили царство,
силу сербскую во прах истерли.
Главари, да сгинет их потомство,
распрей семя горькое посеяв,
племя сербское им отравили.
Главари, безродные кукушки,
подлыми предателями стали!
Вечере на Косовом – проклятье!
Лучше бы там главарей поганых
отравили и следы их стерли,
чтоб в живых один остался Милош
с побратимами двумя своими,
был бы серб тогда сегодня сербом!
Вука Бранковича род проклятый,
разве служат так своей отчизне,
разве преданность так низко ценят?
Все завидуют тебе, о Милош!
Пал ты храброй жертвой благородства,
ты, воинственный могучий гений,
гром ужасный, что дробит короны!
Витязьской души твоей величье
.превосходит подвиги героев
дивной Спарты, великого Рима!
Доблесть их блистательная меркнет
перед мощною твоей десницей.
Что свершили Леонид, Сцевола
перед подвигом твоим, Обилич?
Он рукой своей одним ударом
сокрушил престол, потряс весь тартар.
Чудо витязей, наш славный Милош
жертвой пал на трон бича народов.
Гордо пал великий воевода
под ключами крови благородной.
Как он гордо проходил недавно.
с мыслью страшной, с выпрямленной грудью
через тьму свирепых азиатов,
взглядом огненным их пожирая!
Как он гордо проходил недавно
к светлой смерти - своему бессмертью,
презирая все людские толки
и поклепы скупщины безумной!
Господь Бог разгневался на сербов:
налетел дракон семиголовый,
целиком во прах истер все сербство,
клевету, клеветников поганых.
На развалинах юнацкой мощи
засияла Милошева правда,
увенчались славой вековечной
Милошевы оба побратима,
дивная гроздь Юговичей братьев.
Сгинуло названье сербской шапки,
пахарями львы былые стали,
трусы ж алчные предались туркам,
пусть чума им молоко отравит!
Те ж, кто спасся от турецкой сабли,
не хулил свою родную веру,
не давал себя сковать цепями,
все сюда бежали в эти горы,
чтобы кровь свою пролить, погибнуть,
но хранить святой завет юнацкий,
имя сербское и свет свободы.
Головы здесь лучшие собрались,
дивны наши юноши, как звезды,
все, кого родили эти горы,
падали в бою в борьбе кровавой
за свободу, честь свою и имя.

Осушали в горе наши слезы
звуки вещие чудесных гуслей!
Не пропали даром наши жертвы,
и могилою турецкой силы
стала наша крепкая отчизна.
Почему же это наши горы
с некоторых пор совсем замолкли,
в них не слышно гула ратных кликов?
Ржавчина легла нам на оружье,
и страна без главарей осталась!
Горы нехристью смердят повсюду,
и в овечье стадо втерлись волки,
поякшался турок с черногорцем,
и мулла ревет среди Цетинье.
Смрад охватывает льва в капкане,
имя черногорское забыто,
и не сохранился крест трехперстный.

Воевода Милий
Слышите ли песню хоровода,
знаете ль, откуда эта песня?
Сложена она самим народом.
Ведь причина есть у черногорцев,
чтоб побить с проклятьем нас камнями:
мы ведь ничего начать не смеем,
чтобы наш народ поднять на подвиг
так, чтоб кости прадедов святые
с радости в гробах бы заплясали.
Мы гогочем только, как гусыни.
Бей врага, чтоб он пропал бесследно,
или оба света потеряешь.

Воевода Станко
(люботинянин)
Правду молвил, воевода Милий,
дай Бог лучше, чтобы след наш стерли,
чем жить дальше под таким позором!
Что в земле крещеной дьявол ищет?
На груди змею отогреваем.
Да какие ж это наши братья,
если топчут образ черногорский
и плюют на крест честной открыто?

Сердар Иван
Почему же до сих пор не видно
Озриничей, наших пограничных?
Ведь без них мы действовать не можем,
вместе с ними легче разберемся.

Воевода Милий
Озриничи все сейчас у турок,
пленными им нужно разменяться.
К ним я своего гонца отправил,
чтоб, вернувшись, шли без замедленья
к нам сюда и время не теряли.
Дальше мы откладывать не можем.

Подходят и Озриничи.

Вук Томанович
Почему же так вы запоздали?
Истомились мы, вас ожидая,
извели мы и харчи все в торбах,
искурили весь табак в кисетах,
вывернул я шею, глядя сверху,
все хотел вас издали увидеть.

,...
Сердар Вукота
Мы спешили, чтоб прийти пораньше.
3адержались мы по той причине,
что Пециреп и Балета старый
двадцать - тридцать человек собрали
и на Дугу вышли вместе с четой.
Караван у Никшича настигли,
с турками на большаке подрались:
четырнадцать турок порубили,
семьдесят коней у них забрали,
захватили две иль три рабыни.
К нам пришло из Никшича посланье,
десять побратимств нам предложили,
чтобы повстречались на поляне,
пленников им дали бы за выкуп.
Мы поэтому ходили к туркам,
из-за этого и задержались.

Князь Байко
Что Хамза и Никшичи сказали?
Получить хотели уверенье,
чтобы мирно скот пасти в Рудине?

Сердар Вукота
Видно, Байко, это им по нраву.
От добра никто не убегает.
Разве не желают тоже турки,
чтобы овцы их паслись привольно?

Князь Роган
А раздоры были между вами
из-за пленных иль еще какие?

Князь Янко
Да, раздоры были с поношеньем!
Иль из Никшича не знаешь турок?
Чуть-чуть не дошло у нас до драки,
чтоб потом рассказывал род роду
о кровавой этой нашей встрече.

Вук Маркович
Из чего ж повздорили немного?
Кто же первый смуту внес при встрече?


Князь Янко
Началось так - будто бы все с шутки:
Вук Мичунович и Вук Мандушич,
как попы, с Хамзою капитаном
стали разглагольствовать о вере
и внезапно в споре распалились,
перешла беседа в перебранку,
и Хамза Мичуновичу Вуку
вдруг сказал: "Валах, тебя я выше,
наша вера лучше вашей веры!
Я ведь конный с саблей острозвонной,
капитан я из царева града,
триста лет мы им уже владеем,
дед добыл его мне острой саблей там,
где царство саблею делили,
и отдал потомкам во владенье".
Вук Мичунович тут распалился
и к Хамзе придвинулся поближе:
"Как валах! Ты боров-потурчанин!
Разве выше витязя предатель?
Сабля та не с Косова ли поля?
Или там мы не стояли вместе?
Как тогда, я и теперь сражаюсь,
ты ж предатель и теперь и прежде,
честь свою чернишь ты перед миром,
веру прадедов своих поносишь,
пресмыкаешься пред чужеземцем.
Что кичишься городом, господством,
разве города, селенья турок
не покрыл я мрамором надгробий,
не жилье они для человека,
а тюрьма для узников невольных?
Для тебя я грозный бич Господень,
чтоб за все, что сделал, ты ответил".

Мнозина
Мичунович что сказал - то сделал!
Не рождала сербка нам такого
ни пред битвой Косовой, ни после!

Князь Янко
Я вам расскажу все по порядку,
как мы с турками потом подрались.
Помирили Вука с капитаном,
знаете ведь Озриничей наших,
всюду молодежь заводит шутки.
Видно, дьявол сам принес нарочно
и ходжу Брунчевича на сходку;
он пришел туда с ружьем коротким
в локоть лишь длиной, а может - меньше.
На плечо себе ружье повесив,
с ним ходжа расхаживал так важно
по поляне, где народ толпился.
Тут из наших кто-то мимоходом
незаметно, ради шутки, всунул
в ствол ружья ходжи такую ж палку,
тонкий прут, длиной не больше локтя.
Боже мой! Тут все три сотни наших
чуть было не умерли от смеха,
а ходжа расхаживал, не зная,
почему народ кругом смеется,
наконец заметил в дуле палку.
Тут мы крепко с ними поругались,
начали стрелять огнем из ружей.
В перестрелке полегло пятнадцать
наших шестеро, а турок девять.

Богдан Джурашкович
Нужно нам теперь тесней сплотиться,
нужно нам дружней договориться!
Наше дело не осталось в тайне,
братья некрещеные увидят
и не будут медлить, как мы медлим.

Сердар Радоня
Все пришли теперь из тех, кто нужен.
Пять Мартиновичей не явились,
что-то их, наверно, задержало,
а без них мы обойтись не можем.

Князь Байко
Так давайте примемся за дело
или по домам все разойдемся,
чтоб над нами дети не смеялись.
С турками справляйся кто как может,
знаю я, за что руками взяться.
Мы, как мыши, только замышляем
привязать коту звонок на шею.

Подходят и Мартиновичи.

Вук Мичунович
Вот и вы, а мы вас тут заждались!
Собираемся мы нерадиво,
словно сваты пьяные в рассказе.
Вам же это вовсе не пристойно,
ведь идти сюда вам недалеко.
Томаш Мартинович
Не брани нас, Вук, и вы все, братья!
Мы давно пришли бы на собранье,
да недоброе у нас случилось,
из-за этого мы запоздали.

Князь Роган
Иль повздорили, подвыпив, гости,
имя крестное у вас сегодня.

Томаш Мартинович
Не было между гостями ссоры,
но жену у нас похитил турок.

Вук Мичунович
Чью жену? Иль ты смеешься, шутишь?
Расскажи нам толком, что случилось.
Да не бойся, про такое дело
люди слушают всегда охотно.

Томаш Мартинович
Расскажу, что натворил тот дьявол.
Хороводы мы вели с гостями,
кругом пили мы поочередно,
вдруг услышали мы у Пиштета
выстрел из ружья и крик призывный:
"Эй, кто витязь, кто юнак хороший!
В рабство угоняют черногорцев!"
Мы над этим криком посмеялись:
разве есть средь черногорцев рабство?
Пьяный хочет всех нас одурачить!
Пуля свистнула одна, другая;
цик! цик!- и вздохнуть мы не успели,
снова крик донесся тот же самый,
и в нем голос муки непритворной.
Мы схватили ружья, побежали.
Видим - не напрасная тревога:
Муйо Алич, кавазбаш турецкий,
умыкает Ружу Касанову,
убегает с братом, самым младшим!
Год уж, как они договорились
меж собою о побеге этом.
Кто бы мог подумать, что захочет
сербиянка выбрать мужем турка?

Князь Роган
Женский нрав чудной, непостоянный,
женщина не различает веры,
сотню вер она сменить готова,
чтоб исполнить то, что жаждет сердце.

Томаш Мартинович
Я не все вам рассказал про Ружу.
Злая доля той душе досталась,
счастье девичье ее сгубила,
обрекла в замужество с Касаном
и в темницу вилу заточила.
Ведь Касан тот - человек никчемный.
Я скажу вам правду, черногорцы:
пусть не будет у меня потомства,
если б только серб ее похитил,
я б не повернулся им вдогонку
так горька была ее недоля!
Но узнав, что умыкает турок,
тотчас мы, не мешкая, собрались
и за ними кинулись в погоню.
На Симунье мы застигли сватов
и обоих Аличей убили,
с ними и несчастную невесту.
На земле свой образ очернили
И у Бога долю потеряли.

Князь Янко
Боже мой, чудные рассужденья!
Или поступать так могут дети?
Делаем то, что боимся делать,
объявить не смеем то, что явно,
мы на шею мысли нагружаем,
будто нет у нас другого дела,
словно мы не знаем, что нам делать.
Коль о деле размышлять годами,
то оно задержится надолго:
тот, кто долго целит, - не подстрелит.

Владыка Данила видит, что все собрались, и выходит к ним.

Вук Мичунович
В ожиданье не держи, владыка,
но открой, зачем мы здесь собрались.
Слова твоего все ожидают.
Ты же чем-то тайно озабочен,
но причины нам не открываешь.
Как земля, лицо землистым стало,
все ты ходишь в поле одиноко,
ничего не ешь и спать не можешь.
О большом о чем-то мыслью занят.
Сбудутся пусть сны твои на турках,
а меня знобит от размышлений.

Владыка Данила
Слушай, Вук и остальные братья!
Вы не удивляйтесь мне нисколько,
что терзаюсь я от черных мыслей
и что грудь от ужаса трепещет.
Ведь стоящий хоть немного выше
видит больше тех, кто под горою.
Выше я стою и дальше вижу,
в том мое и счастье и несчастье!
Не страшусь я вражьих полчищ внешних,
даже и бесчисленных, как листья,
зла домашнего я опасаюсь.
Потурчане - бешеные братья;
если нападем на турок наших,
то ведь свой своих не даст в обиду,
и народ, на племена распавшись,
будет резаться в кровавой распре,
и у дьявола черт станет сватом,
чтоб навек погаснул сербский светоч!
Терпим зло из страха горших бедствий!
Тонущий хватается за пену,
над водой протягивает руки!

Князь Раде
(брат владыкu)
Что взял молот, коль ковать не хочешь?
Что созвал, коль говорить не смеешь?
Ты за них, ведь ты с кола их спасся.
На крюке дай бог тебе погибнуть!
Все жалеешь, а кого - не знаешь.
С турками воюешь и своячишь,
потурчанам нашим потакаешь.
Да смотри: не просчитайся с ними!
Если бы ты в руки им попался,
голову б тебе они отсекли
иль живого бы тебя связали,
чтоб твоею мукой сердце тешить.
Ворон ворону глаза не выест,
турки всюду брат один другому.
Бей, пока еще ударить в силах,
не жалей ты ничего на свете!
Все пошло по дьяволовой воле,
вся земля пропахла Магометом.

Воевода Батрич
(князю Раде)
Говоришь ты так не без причины,
только иначе сказать все надо,
чтоб не бередить напрасно раны
и не мучить сердце горькой скорбью.

Все молчат, никто ни слова.

Лунная ночь, сидят у костров, и коло на большом гумне поет.

Коло
Никто еще не пил чаши меда,
не испивши чаши желчи горькой,
чаша желчи ищет чаши меда,
смешанные, легче они пьются.

Иван-бег, юнацкое колено,
долго с турками, как лев, боролся
на все стороны в горах кровавых.
Полземли его отняли турки,
полили обильно землю кровью
и на поле Чемовском широком
у него единственного брата,
воеводу Уроша, убили.
Жаль Ивану брата дорогого,
воеводу Уроша, как будто
потерял он сыновей обоих.
Лучше бы, чем воевода Урош,
у него бы вся земля погибла.
Лучше бы, чем воевода Урош,
оба глаза у него погибли,
оба глаза отдал бы за брата.
И юнаку много раз хотелось
огромить могучим смехом небо!
Он за брата поднял чашу мести
со святым питьем благословенным.
По плечам рассыпавши седины,
с бородою белою по пояс,
меч с копьем сжимает он руками,
и в крови и руки и оружье,
Он шагает по турецким трупам,
прыгает старик, как быстрый отрок.
Боже дорогой, не сон ли это,
что высоко так взлетает старец?
Счастье старое вновь пробудилось!
Он в Каруче на реке Чермнице
перебил пятнадцать тысяч турок,
ни один из них живым не спасся.
Памятник из мрамора воздвигнут
дивной славе Черноевич-князя!
Уроша душе пусть бог отпустит
жертвы красные, что ей заклали!

Легли.

Вук Мичунович
Без страданья песня не споется,
без страданья сабля не скуется!
Богатырство над всем злом владыка,
сладкое душевное питье в нем,
опьяняются им поколенья.
Счастлив тот, кто вечно жив в народе,
было для чего ему родиться!
Светит вечный светоч в вечном мраке,
не сгорает, света не теряет.

Владыка Данила
(среди них как будто один)

Где зерно росток свой запустило,
пусть на той земле и плод приносит.
Что это - инстинкт иль вождь духовный?
Не ответит нам познанье наше!
На овец волк предъявляет право,
а тиран - на слабых, беззащитных!
Но тиранству встать ногой на горло,
довести его к познанью права
это долг людской, наисвятейший!
Если, поражен кровавой саблей,
погрузишься ты в ночные волны,
слава справит по тебе поминки.

Жрец Европы с высоты амвона
веру азиатскую поносит.
Мусульмане булавою тяжкой
рушат башни под крестом с распятьем.
В храмах праведная кровь дымится,
в прах развеяны святые мощи,
вопиет земля, безмолвно небо.
Крест и месяц - символа два страшных,
царство их обоих на могилах,
люди вслед плывут рекой кровавой
на ладье ужасного страданья,
быть иль одному, или другому.
Но хулить священные те мощи,
что нас молоком своим вскормили,
это грудь мне в тартар превращает.
Сук побегу юному не нужен,
для чего луна кресту страданья,
солнцу для чего бельмо в зенице?
Вера наша - сирая кукушка!
Племя страшное, когда проснешься?
Каждый без других, один, бессилен
¬только больше оттого мучений.
Вражья сила всюду окружила,
и нигде нет брата в целом мире,
кто б помог хотя бы сожаленьем.
Помраченье разум мой затмило,
полумесяц заслонил мне солнце.
Ох, что думаю, куда заплыл я?
Молодое жито всколосилось,
Раньше срока наступила жатва.
Вижу много жертв прекрасных, юных
пред престолом церкви и народа,
и ломает причитанье горы.
Имени и чести да послужим,
неустанная борьба пусть будет!
Пусть свершится то, что быть не может,
¬пусть нас ад пожрет, покосит дьявол!
Все ж на кладбище цветы зардеют
для каких-нибудь потомков дальних!

Сердар Вукота
С нами бог и ангельские силы!
Ты смущен и удручен, владыка,
словно ты охвачен смутным ветром,
мартовскими чарами колдуний,
колдовством осенним чародеев.

Владыка будто встрепенулся от сна.

Владыка Данила

Защищайте крест, юнацкий образ,
все, кто носит светлое оружье,
у кого живое сердце бьется!
Хулителей имени Христова
окрестим водою или кровью!
Вычистим проказу из загона.
Песня ужаса пусть громче грянет,
алтарь правый на кровавый камень!

Главари все вскочили на ноги с громким криком: «Так! Только так!»

Владыка Данила

Нет... нет... сядьте, надо совещаться!
Я хотел бы с общего согласья,
чтобы потуреченные братья
главарей своих на сбор послали;
обещаем мир им до ухода,
обратятся, может, к вере правой,
угасят огонь вражды кровавой.

Сердар Янко
Эх, владыка, можно попытаться!
Но, ей-богу, ничего не выйдет.
Тот, кто вскормлен дьявольскою грудью,
не изменится до самой смерти.
К нам придут они без уверенья,
станут перед нами похваляться,
вот они, мол, главари какие,
величаться царскими сынами!

Трое-четверо отправились позвать турецких главарей.

Коло
(поет)
Страшное на выродке проклятье:
прокляла мать поневоле сына,
Мара, жена князя Иван-бега,
прокляла родного сына Станко!
Он сосцы прогрыз ей при сосанье,
райское питье пролил ей в лоно.
Материнское на нем проклятье:
образ Станишей он опозорил,
произнес хулу Христовой вере,
очернил юнацкий род Черноев,
принял веру палачей народа
и возжаждал люто братской крови.
Что за гром гремит на Лешкополье!
То два брата подрались за веру,
тысячи соратников за каждым!
Материнское сбылось проклятье,
и погибло войско все у Станко,
и бежал он прямо к Баязету,
чтоб носы мадьярские с ним резать.
О гнездо юнацкое свободы,
на тебя бог часто смотрит с неба,
много ты мучений претерпело,
много ты побед еще увидишь!

Пришли турецкие главари, семь или восемь, и сели с черногорцами. Все молчат и смотрят перед собою.

Князь Янко
Что молчите, иль окаменели?
Что вы не заводите беседы,
а насупились и помрачнели?

Хаджи-Али Медович, кадий
Что же, князь озриничский, начну я,
коль другой никто не начинает.
Собралось сюда не меньше сотни
главарей турецких, черногорских,
собрались сюда, чтоб помириться
н вражду кровавую покончить.
Главари страны, давайте вместе
здесь обсудим, как найти нам способ
помирить враждующих два рода,
Велестовцев и Чекличей турок,
Байице и Аличей семейство,
помирить их будем все стараться,
дайте только уверенье в мире.
Перед кумами пойду я первый,
дам я за убитых братьев выкуп,
помирившись же, динар разрубим,
и убийцы-ружья мы повесим.

Князь Роган

Зря ты отклоняешься, эфенди,
от того, зачем мы здесь собрались,
с тонкого конца ты начинаешь.
Ты ведь мудрый и к тому же книжник,
грамоте учился в Цареграде,
побывал и в городах священных.
Или хочешь ты ума прибавить –
наша школа тяжелей и крепче.

Все молчат и смотрят перед собою.

Владыка Данила

Боже милосердный, всем Ты правишь,
восседаешь на престоле неба
и могучим взглядом зажигаешь
хороводы звездные в пространстве.
Ты рассыпал мелкие песчинки
под Своим небесным светлым троном
и назвал их целыми мирами,
оживотворил Ты прах ничтожный
и засеял семенем разумным,
книгу мироздания ты держишь,
в ней записаны навеки судьбы
всех миров и всех разумных тварей.
Ты по милости своей великой
оживил движеньем гибким члены
крошки муравья и льва большого,
просияй над Черною Горою,
отврати грозу нависшей тучи
градоносной, с молнией и громом!
Ведь они не так уж виноваты,
их от веры отвлекло неверье,
дьявольская сеть их уловила,
человек ведь слабое созданье!

Турки переглядываются исподлобья.

Липнет мед к устам и охладевшим,
еще больше к молодым, горячим!
И на удочке сладка приманка!
"Пей шербет из чаши мусульманской,
или голову клади на плаху!"
Часто страх за жизнь грязнит наш образ,
слабостью мы связаны с землею,
связи крепкие с землей ничтожны.
Даже птиц не всех, а только слабых
ловит яркость лисьих глаз блестящих,
на орла ж глядит лиса, скрываясь.
Пусть за сына доброго и брата
милость громкий голос свой утроит,
найденное благ других дороже,
между тучами - синее небо,
просветляется душа от горя,
после плача веселей поется.
Ох, когда б я видел, что от бедствий
Черная Гора освободилась!
Мне б тогда воистину казалось,
что сияет Лазаря корона,
что явился Милош среди сербов!
И душа б моя была спокойна,
словно утро тихое весною,
когда ветры буйные и тучи
дремлют на волнах морской пучины.

Турки мрачно переглядываются.

Скендер-ага

Удивляюсь я, святая вера,
двойственно ты говоришь, владыка.
Видана ль для двух голов где шапка
иль один сосуд для двух напитков?
Поток меньший в большем исчезает,
слившись, потеряв свое названье,
вместе с ним течет на берег моря.
Или рой пчелиный ловят шапкой,
чтобы завести в горах свой пчельник?
Не отведает никто так меда!
Камень тяжкий в гору не покатишь,
старый ствол не выпрямишь, сломаешь!
Ведь и, звери так же, как и люди:
каждый род свою имеет веру,
об орле и курице нет речи,
что же льву дрожать перед гусыней?

Князь Роган
удивляюсь я такому делу!
Исповедают попы нас грешных,
чтоб от власти дьявола избавить!
Дьявола ж такого я не видел,
чтоб к попу на исповедь просился.

Князь Янко
Коль жена допытываться станет,
где я был, - отвечу: соль я сеял.
Горе ей, коль не поверит мужу.

Князь Байко
Мне сейчас пришел рассказ на память:
Вытащили одного из ямы
С головой наполовину белой.

Обрад
Мне в ноздрю попала с лёту муха:
не случился бы какой убыток?

Вук Раслапчевич
У меня ж ладони зачесались.
Если кое-кто захочет драться,
то возьмем с него большую пеню.

Воевода Милий
Вот тяжелое ружье какое!
Как его ты только носишь, Станко?

Воевода Станко
Тяжело, брат, коль носить без цели,
сколько времени ношу напрасно.

Сердар Янко
Как я вечером вчера смеялся!
Забрели в мой дом невесть откуда
два подростка белицких румяных.
Стали шутки говорить, смеяться,
рассказали, что из старших кто-то
водяную мельницу построил
там, где нет ни лужи, ни потока,
все устроив, вспомнили про воду.

Вук Мандушич
Как-то у меня сноха рехнулась,
не могли никак вернуть ей разум,
и Евангелье не помогало.
Говорили: "На нору ступила".
Говорили: "Наговор и чары".
По монастырям ее водили,
миром мазали, молебны пели,
даже дьявола добром просили,
чтоб оставил сноху Анджелию.
Только ничего не помогало.
Взял тогда я плеть с тремя хвостами
и вогнал снохе сорочку в тело,
убежал тут дьявол без оглядки,
и вернулся разум к Анджелии.

Воевода Батрич
Турки - братья, тронь рукою камень!
Что нам прятаться тут, в куче пакли?
Мал наш край, со всех сторон стесненный,
тесно в нем и одному народу.
На него такие силы встали,
нечего о двойственности думать!
Веру прадедов своих примите
и отчизну нашу защищайте.
Нрава лисьего не нужно волку,
разве ястребу очки на пользу?
Рушьте минареты и мечети
и на рождество бадняк сжигайте,
а на пасху красьте ярко яйца,
два честных поста вы соблюдайте,
остальное же - как вы хотите.
А коль мой совет вам не по нраву,
то, клянусь вам Обилича верой
и оружием, моей опорой,
поплывут у нас в крови две веры,
лучше будет та, что не утонет!
С рождеством байраму не сдружиться,
ведь не так ли, братья черногорцы?

Все во весь голос: «Только так!»

М у с т а й, к а д и й:
Что за разговор? Да вы в себе ли?
Шип вы нам в ступню вонзить хотите.
Для чего посты, бадняк и яйца
вы на веру правую взвалили?
Ведь лучины зажигают ночью,
а к чему они при свете солнца?
О аллах, не мудрые то речи!
На устах у них все крест и нехристь,
грезят все о том, что быть не может.
Вот уж двести лет, хвала аллаху,
как мы приняли святую веру
и ее служителями стали.
Нет у нас неправд, святая Мекка!
Что скрещенье липовое значит
перед острием из гибкой стали?
Чуть взмахнет пророк наш булавою,
от удара вся земля запляшет,
словно на воде пустая тыква.
Чем ты ослеплен, народец малый?
Не познавши истинного рая,
борешься ты и с людьми и с богом,
Милошем живешь ты, кресту служишь!
Крест - нелепое, пустое слово!
Милош вас в беспамятство бросает
или в яростное опьяненье.
День один поклонов значит
больше четырех годов молитв с крестами.
Гурии с глазами голубыми,
в жизни вечной вместе с вами будyт,
где та тень, которая бы встала
Между мной и вашими глазами?
Молниями их лазурь стреляет
и расплавить может даже камень,
что же говорить о людях слабых,
созданных, чтоб таять в их блаженстве,
их лазурь из самой чистой влаги,
где в двух каплях светоносных видишь
грани бесконечной божьей силы,
как с высоких гор весенним утром
в светлом и лазоревом просторе!
О Стамбул, земное наслажденье,
сахара гора и чаша меда,
баня сладостная нашей жизни,
где купаются в шербете вилы.
О Стамбул, святой чертог чудесный,
ты источник святости и силы,
из тебя аллах благословляет
чрез пророка править всей землею,
что же от тебя меня отнимет?
В юности моей я ежедневно,
встав с постели, на заре бросался
в твой поток, сверкающий, чудесный,
где ты отражал лицо прекрасней
и зари, и месяца, и солнца.
Сотни раз передо мной у моря
на рассвете светлом возносились
минареты острые и башни
к небу в тишине благоговейной,
тысячами голосов священных
и земле и небу оглашая
имя всемогущего пророка.
Может ли быть вера лучше нашей?
Может ли алтарь быть ближе к небу?

Князь Янко
Вот тебе, эфенди, благодарность!

(Снимает шапку).

Проповедь хорошую прочел ты:
получили мы то, что искали!

Вук Мичунович
Пусть же крест столкнется с булавою:
кто из них лоб разобьет, посмотрим,
кто яйцо разбитое получит.
Покажу я вам, на что пригоден.

Князь Янко
Нет, не буду, в том клянусь вам богом,
у Чекличей вопль хаджи их слушать,
ухает он там гнусавым гуком,
словно филин над трухлявым буком!
А кого зовет он с минарета
каждым утром в синий час рассвета?
Думаю - он вдоволь накричался,
что таить, ведь тяжело так стало,
словно сел он прямо мне на темя.

Князь Роган
Что-то в левом ухе зазвенело:
верно, будут радостные вести.

Вук Мандушич
Дунь мне в глаз, да посильнее,
что-то у меня он засорился.

Сердар Янко
Высеките мне огонь, закурим!
Дым табачный - как душа пророка,
и не пожалеешь ты, эфенди.

Томаш Мартинович
Воронье раскаркалось, дерется,
чует, что дешевым станет мясо.

Вукота Мрвальевич
Чрез ружье мое шагнул ты, Байко,
поскорей переступи обратно.

Вук Мичунович
(шепчет на ухо сердару Янко)

Этот держится за хвост хаджиный
и не выпустит до самой смерти,
пропадет иль сучка, или жернов.

Скендер-ага
(видит, что Вук шепчет, это ему не нравится)
Что такое, братья черногорцы?
Кто раздул такое пламя спора?
Как вам мысль несчастная запала
говорить о перемене веры?
Разве мы и без того не братья?
Разве мы в боях все не едины?
Мы добро и зло по-братски делим.
Иль турчанки, как и сербиянки,
не роняют косы на могилы?

Сердар Вукота
О, страна проклятая, ты гибнешь!
Имя грозное твое ужасно:
если у меня есть юный витязь,
в ранней юности его ты скосишь.
Человек ли есть полезный людям,
ты его отнимешь раньше срока.
Если есть венок из кос тяжелый,
украшающий чело невесты,
ты пожнешь его в цветенье юном.
Все в глазах моих кровавым стало!
Ничего у нас не остается,
кроме куч костей, надгробий белых,
молодежь над ними самовольно
торжество ужасное справляет!
Косово, судилище и кара,
посреди тебя Содом дымится!

Вук Мичунович
Фу, сердар, к чему такие речи!
Наши юноши - у них всех сердце
пламенно в груди могучей бьется,
пылом гордым кровь их насыщая,
для чего они? Чтоб пасть, как жертвы,
и потом подняться с поля битвы
в царство светлое народных песен,
как росы сверкающие капли
поднимаются с лучами в небо.
Старость, что ее смешней, ужасней?
Ноги слабнут, изменяет зренье,
прокисает мозг, как уксус в тыкве,
лоб в морщинах стал совсем ребячьим,
бороздами все лицо изрыто,
мутные глаза глубоко впали,
гнусно смерть смеется исподлобья –
черепаха из щита так смотрит.
Косово и Милоша ты вспомнил?
всё из-за него мы потеряли,
но воскресли с косовской гробницы
имя черногорское и сила
в поднебесье, в богатырском царстве,
где среди теней Обилич правит.

Сердар Иван Петрович
Обезумели вы с Магометом!
Иль не тяжко, турки, вашим душам,
что всю землю вы залили кровью?
Тесно жеребцам двум в одном стойле.

Ферат 3ачир, кавазбаш
Эх, сердар, не угадал ты путно!
Не признаем нашу веру худшей,
пока головы свои мы носим.
И хотя в стране у нас и тесно,
но две веры могут в ней вместиться,
как в посуде медной две похлебки.
Мы попрежнему живем по-братски,
и любви нам большей и не нужно.

Князь Янко
Жили бы, да только не выходит.
Братская любовь у нас чудная,
скрещиваются враждебно взгляды,
друг на друга не глядим по-братски,
а свирепо, даже кровожадно:
говорят глаза то, что на сердце.

Вук Мандушич
Хороша, чалма, глядите, люди!
Где, ага, купил чалму такую?

Арслан-ага Мухадинович
Вук, не покупал ее я вовсе,
визирь сам мне дал ее в подарок
прошлым летом, как я ездил в Травник.

Вук Мандушич
Сделай милость, мне достань такую ж,
за нее вола дам из упряжки.

Арслан-ага Мухадинович
Вук, я дам тебе ее в подарок,
если ты захочешь покумиться;
лестно кумовство с таким юнаком.

Вук Мандушич
Кумовства не будет без крещенья,

Арслан-ага Мухадинович
Стриженое кумовство такое ж.

Вук Мандушич
Кумом быть могу, а не прикумком!
а тогда хоть и четыре раза.

Большой шум и спор между турками и черногорцами; благоразумные разнимают их, чтобы не подрались. Все смолкают, никто ни слова.

Коло
Три сердара и два воеводы,
с ними триста соколов отважных
сокол Байо и с ним тридцать змаев –
не умрут, пока стоит свет белый!
Визирь Шенчер с войском им попался
на вершине горы Вертиельки,
в летний день сражались до полудня.
Не предаст в бою врагам серб серба,
чтобы не покрыть себя позором,
чтобы не показывали пальцем,
как на Бранковича дом неверный.
Пали все один подле другого,
распевая песни, турок били!
Только трое вылезли живыми
из-под кучи мертвых тел турецких,
раненных их турки потоптали.
Смерть их дивная благословенна!
Пусть же Бог над их могилой справит
и помин души и панихиду!
Тысячи три молодых юнаков
дружно тут ударили на турок
пред рассветом на крстачком поле.
Смельчакам сам бог дает поддержку!
Покрошили Шенчерову силу.
Хорошо тому, кто там сражался,
залечил он косовские раны,
и корить ему не надо турок.
Вертиельские юнаки-сербы,
лучезарный свет всегда сияет
над священной вашею гробницей!

Приходят десять кавазбашей из Подгорицы от нового визиря, объезжающего царство, и дают владыке Даниле послание. Владыка читает его, озабоченный.

Воевода Батрич
Что, владыка, тебе пишет визирь?
Расскажи нам, не боясь огласки,
хоть известье окрылит и турок.

Владыка
(читает послание от слова до слова)
«Селим-визирь, раб раба пророка,
и слуга покорный брата солнца,
и посол от всей земли султанской,
пишет вам, владыка с главарями.
Царь царей земных меня отправил
все владения его объехать,
чтоб увидеть, где какой порядок,
чтоб не объедались волки мясом,
чтоб овца от стада не отбилась
и не занесла руна в кустарник,
чтоб подстричь все то, что стало длинным,
выдоить все, что переполняет,
чтоб молодняку проверить зубы,
чтоб в шипах не увядала роза,
не пропал в навозной куче бисер,
чтобы подтянуть узду потуже
райе, как и остальной скотине.
Я прослышал и о ваших горах,
ведь семья великого пророка
знает цену храброго юнацтва.
Люди лгут и говорят пустое,
будто лев боится малой мыши.
Все ко мне под мой шатер идите,
ты, владыка, и твои сердары,
чтобы у царя быть на примете,
чтобы от меня принять подарки,
и живите, как и прежде жили.
Зубы крепкие орех раскусят,
острой саблей булаву разрубишь,
а тем более кочан капустный.
Разве можно приучить осоку
не склоняться перед ураганом?
Разве можно запретить потокам
в беге к морю синему стремиться?
Солнце молнией того сжигает,
кто выходит из чудесной сени
знамени великого пророка.
Кулаком ведь стали не расплющишь.
Разве в тыкве мышь не жалкий узник?
Сломишь зубы, удила кусая!
Небо без громов никто не ценит!
Ведь глаза у трусов – как помои.
Чернь похожа на большое стадо,
хороша, когда крушат ей ребра.
Тяжко той земле, где ступит войско!»

Князь Янко
Лжет торгаш, любезно улыбаясь,
женщина лжет, слезы проливая,
нагло так никто не лжет, как турок.

Сердар Янко
Не задерживай послов турецких!
Поскорей пускай они уходят,
чтоб паша двусмысленно не понял;
пусть он знает, делает, как хочет.

Вук Мичунович
Напиши ему ответ, владыка,
тем же слогом, как тебе он пишет!

Владыка Данила
(пишет)
«От всех главарей и от владыки,
на письмо Селим-паши ответно:
Тверд орех, и плод он необычный,
не грызи его, сломаешь зубы!
Ведь вино не то, что было прежде,
да и свет не тот, что был недавно.
Подарить Европу Магомету –
грех теперь об этом и подумать!
Груша крупная застрянет в горле.
Кровь людская - корм небезопасный,
в нос теперь она вам шибанула,
переполнен ваш бурдюк грехами,
лопнула подпруга на кобыле
вашего великого пророка.
Леопольдов храбрый воевода,
Ян Собеский, а затем Савойский
демону рога уже сломали.
Два султана ваших - Магометы,
да по-разному известны свету!
Перед Веной и Бурак споткнулся,
под гору назад воз покатился.
Ведь дано царить бесчеловечью,
чтоб пред целым светом осрамиться.
Кровожадность дикая, свирепость
вепрю лишь под стать, не человеку.
Кто законы пишет булавою,
у того смердят следы все зверством.
Понял я, что ты сказать намерен!
Много ведь следов ведет к пещере,
только гости с гор в нее не вхожи!
Об одном здесь только помышляют,
зубы на соседей остро точат,
от зверья оберегают стадо.
Очень тесен узкий вход на пчельник,
для медведя же топор отточен.
Страны-овцы есть у вас другие,
их и грабьте, с них сдирайте шкуру.
Доброе у вас от злого стонет,
злое же от злейшего страдает.
Был уже я на веревке вашей,
и веревка чуть не затянулась.
С той поры мы больше подружились,
в голову вы мне вдолбили разум».

Оканчивает послание и читает его громко всем - черногорцам и туркам.

Князь Роган
Вот письмо для визиря, ступайте.
Пусть прочтет и говорит, что хочет.

Послы визиря уходят недовольные.

Вук Мичунович
Вот возьми патрон, слуга султанский,
визирю отдай его с поклоном
и скажи ему, во что мы ценим
голову любого черногорца.

Риджал осман
Как, патрон в дар визирю султана,
необузданный гайдук гяурский!
С визирями так не поступают,
все пред ними словно в лихорадке,
слезы сами из очей струятся,
и гудит земля от причитаний!

Вук Мичунович
Если б не был у меня ты в доме,
хорошо бы я тебе ответил!
Все же и сейчас тебе отвечу:
разве не гайдук и он такой же?
Связанных он беззащитных грабит,
выше он лишь тем, что грабит больше.
Я - гайдук, но я гоню гайдуков,
и моя гайдучина известна.
Я не жгу страну, народ не граблю,
многие мучители со страхом
предо мной о землю носом бились,
и за мною много жен турецких
клубок черной пряжи размотали.

Послы визиря ушли. Два петуха дерутся вблизи скупщины.

Князь Роган
Видите – два дьявола дерутся,
ну, из-за чего они сцепились
и глаза друг другу поклевали?
Ведь у каждого по тридцать куриц,
и могли бы жить, как два султана,
да попутал их несчастный случай.
Мне какое дело до их драки,
все ж стою за петуха поменьше.
Как, ага, ты, борода пророка?

Скендер-ага
Я стою за петуха побольше.
Для чего же бог ему дал росту?
Тот, кто выше, должен быть сильнее.

Месячная ночь, сидят у костров, и коло на большом гумне поет.

Коло
Новый город, ты стоишь у моря
и считаешь волны на просторе,
словно старец, на скале сидящий,
четки пальцами перебирает.
Дивный сон тебе тогда приснился!
Море преградив, венецианцы,
горы опоясав, черногорцы
окружили каменные стены,
окропили кровью и водою,
с тех пор нехристями ты не пахнешь.
Двадцать тысяч шло с Топал-пашою,
чтоб спасти в тебе засевших турок;
Их на поле каменном без страха
встретили юнаки черногорцы.
Сгинуло турецкой фески имя,
турки полегли в одной могиле,
до сих пор их черепа не сгнили!

Вук Мичунович (лежит вместе с сердаром Янко)
Для чего такой взял поясище?

Сердар Янко
Сверх одежды я его наброшу.

Вук Мичунович
Для чего поверх одежды пояс?

Сердар Янко
Ночью давит меня злобный морок,
лягу и не в силах даже крикнуть

Вук Мичунович
Ну какой там морок и злосчастье!
Ни при чем тут колдовство и чары,
растолстел ты, как ушат пузатый,
это сало тебя ночью душит.
Никогда меня во сне не давит.

Се р д а р Я н к о
Мне же это прямо надоело.
Хрен поэтому ношу с собою,
и терновую колючку в складке,
Ничего мне так не помогает,
как надетый сверх одежды пояс.

Князь Янко лежит с князем Роганом.

Князь Янко
Как смердят все эти потурчане,
замечаешь что-нибудь ты, Роган?

Князь Роган
Как же, князь, в злой час и не заметить!
Если в скупщине сижу я с ними,
то всегда в кулак нос зажимаю,
не зажать, так вытошнит от вони,
оттого-то я ушел подальше,
чтоб от них меня не воротило.
Видишь, как мы отошли далеко,
все же это тяжкое зловонье
к нам от нехристей сюда доходит.

Поздний час ночи, все спят, кто-то говорит во сне, к н язь Я н к о  и  к н язь Р о г а н поднимаются, чтобы узнать, кто это, и замечают, что В у к  М а н Д у ш и ч разговаривает, как наяву.

Князь Роган
Что с тобой, Мандушич, приключилось,
с кем ты разговариваешь ночью?

Князь Янко
Лучше, Роган, не буди ты Вука,
он во сне, как наяву, бормочет,
от него мы кое-что узнаем
и потом над ним смеяться будем

Князь Роган
Ну-ка, Вук, что это ты бормочешь
про нашего Милонича-бана?
Или между вами несогласье?

Князь Янко
Что такое? Расскажи нам тайно.

Вук Мандушич
Ведь она красивей белой вилы,
ей еще не минуло осьмнадцать,
у меня она украла сердце.

Князь Янко
Как так сердце у тебя украла?

Вук Мандушич
Так вот, иль ты надо мной смеешься?
Нет другой такой на белом свете!
Если б только с Милоничем-баном
я в девятый раз не покумился,
я б похитил сноху молодую,
С нею убежал бы на край света.

Князь Янко
Не ребячься, матери на горе!
Видно, разум у тебя отшибло.

Вук Мандушич
Колдовство ли это, или дьявол,
иль другое что еще похуже:
как увижу, что она смеется,
все в глазах моих вдруг завертится.
Все же справился бы я с напастью,
если б не занес меня лукавый
в хату Милонича на ночевку.
Пред зарей то было ночью лунной,
и костер горел средь сенокоса,
вдруг откуда-то она явилась,
села около костра погреться.
Слышит - все уснули крепко в хате,
волосы она тут распустила,
ниже пояса коса упала.
На груди расчесывая косу,
тонким голосом она запела,
словно соловей с дубовой ветки.
Плачет все о девере Андрее,
милом сыне Милонича-бана,
об Андрее молодом, погибшем
прошлым летом на кровавой Дуге.
Не дал бан своей снохе остричься,
жаль ему волос снохи любимой
больше головы родного сына.
Плачет молодая – сердцу больно,
ярче пламени глаза сияют,
а чело ее светлей, чем месяц,
и я плачу, как ребенок малый.
Хорошо погибшему Андрею,
очи дивные по нем всё плачут,
дивные уста о нем жалеют!

Князь Роган
(шепчет князю Янкv)
Не расспрашивай его лучше о таких делах, пока он еще что не выблеял.

Светает, все просыпаются и поднимаются.

Обрад
Расскажу вам, что мне ночью снилось:
видел я во сне толпу народа,
будто бы идем мы с крестным ходом.
Солнце так печет, так пышут камни,
что глаза на лоб от зноя лезут.
Наконец, куда-то вышли в поле
и под яблоней большой уселись,
бил из-под корней ее источник.
Мы в тени ее, как овцы, сбились,
яблоки с земли мы подбирали;
было сладко каждое, как сахар.
Поп Евангелие нам читает,
пять Мартиновичей в это время
поднимаются поочередно,
а за ними три-четыре друга.
Все глядят им вслед, они взобрались
по ступенькам лестницы на церковь
и над ней крест золотой воздвигли.
Крест сиял, как солнце над горою,
и народ весь на ноги поднялся
и кресту честному поклонился.
Тут я пробудился вдруг от страха.
Вук Мичунович
К счастью дивное тебе приснилось!
Видел я во сне совсем другое:
от каких-то псов я отбивался,
пять иль шесть из них рассек я саблей.
Если бы меня позвали в чету,
я, наверно, с турками подралсяб.

Сердар Янко
Ну, а мне пришлось во сне быть сватом:
на турчанке я женил Богдана,
в нашей церкви мы ее крестили,
а потом обоих повенчали.

Турки один за другим отходят, сильно озлобленные.

Сердар Вукота
Этой ночью Озро мне приснился.
Озриничей двести шли со мною,
столько же коней с собою гнали,
за вином архангельским в день славы,
чтоб с питьем из Котора вернуться.
Все поют, стреляют все из ружей,
а как на Поточину взобрались,
видим - триста там в кружок уселись,
долома зеленая на каждом,
тока праздничная и оружье.
Тут я вдруг подумал: что такое?
Что за гости? Ведь для них не время.
Да как будто с ними старый Озро
и с ним много Озриничей лучших
(никого из них уж нет на свете).
Тут на нас посыпались упреки:
почему архангелу не строим
церкви в Чеве и не помогаем.
После этого чуть не подрались,
я сейчас еще дрожу со страха!

Вукота Мрвальевич
Я всю ночь и бормотал и бредил,
а как встал, то позабыл, что снилось.

К н язь Б а й к о  и  В у к  М а н Д у ш и ч задумчивы и
оба не хотят ничего рассказывать.

Князь Янко
А ты что задумался, князь Байко?
Ведь того, что будет, не минуешь,
расскажи нам, хоть и неприятно.

Князь Байко
Что же, князь, я расскажу, пожалуй!
Страшный сон я этой ночью видел:
все свое оружие разбитым.
Без несчастья тут не обойдется
и без гибели какой-то братской.
Каждый год, когда такой сон видел,
все, что нужно мертвецу, готовил.

Князь Роган
Ну, а ты, Мандушич, что невесел?
Не рассказываешь то, что снилось?

Вук Мандушич
Ничего, ведь я плохой рассказчик,
и всю ночь проспал я, как убитый.

Князь Роган
Расскажу я, коли вы молчите:
снился ночью мне Попович Драшко,
будто об заклад мы с ним побились.
Вот и сам он - легок на помине.

Сердар Радоня
Странно, право, до сих пор ни разу
мы не вспомнили о нем, бедняге,
а ведь он наш лучший воевода.
Где же пропадал Попович Драшко?

Сердар Вукота
По делам своим он ездил в Млетки.
Когда Шенчер подступил под Котор
И хотел громить его из пушек,
поп Степан тогда в стенах укрылся
и одною пушкой отбивался,
он разбил у Шенчера мортиру,
угодил ядром ей прямо в дуло
и разнес ее всю на кусочки.
Получает он за то в награду
сто цехинов каждый год от дожа.

Поп уже от старости не ходит,
за него поехал в Млетки Драшко,
чтобы получить от дожа деньги.

Князь Роган
Пять иль шесть бараньих туш зажарьте,
пообедаем и разойдемся.

Подходит воевода Драшко, он обнимается и целуется со всеми и садится.

Воевода Драшко
Что там за народ, спросил ты, Роган?
Как и остальные, не рогатый.

Князь Роган
Знаю, что народ там не рогатый,
но пригожий ли он и богатый?

Воевода Драшко
Есть там, брат, немало и красивых,
безобразных же раз в десять больше,
и нельзя на них смотреть без смеха.
И богатых тоже там немало,
от богатства даже поглупели
и ребячатся, совсем как дети.
Нищие на всех углах повсюду,
все из кожи лезут, чтоб разжиться
коркой черствою сухого хлеба.
Видел сам не раз я, как мужчины
взвалят на себя вдвоем бабищу,
толстую и рыхлую от лени,
весом в сотню ок - никак не меньше –
и по улицам ее таскают
в самый зной, куда она прикажет.
Не до честности им, не до чести,
лишь бы кое-как да прокормиться.

Князь Янко
А дома у них какие, Драшко?

Воевода Драшко
Есть дома там красоты чудесной!
Только жить в них - мука и неволя:
теснота ужасная там давит,
духота и тяжкое зловонье,
даже лица там бледны, бескровны.

Вук Мичунович
Хорошо ль тебя там принимали?

Воевода Драшко
Кто же мог меня принять как гостя?
Никого там не было знакомых,
так какое уж там угощенье?
Толкотня ужасная мешала,
не давала мне из дома выйти,
если же по городу ходил я,
то вокруг меня так было шумно,
как у нас на белую неделю,
когда ряженые ходят в масках.
Если б не был там один приятель,
Зана Горбичича сын тот старший,
дома б своего я не увидел, .
кости бы свои я там оставил.
Принял он один меня по-братски
и водил по городу повсюду.

Вук Мандушич
Есть ли там юнаки, воевода?

Воевода Драшко
Нет, Мандушич, что там за юнаки!
О юнацтве нет у них и речи!
Но к себе обманом заманили,
заманили их и полонили
братьев наших, соколов несчастных,
далматинцев и хорватов храбрых,
корабли свои набили ими,
рассылают их по белу свету
да себе богатство добывают,
покоряют города и страны.

Сердар Иван
Есть ли суд у них там справедливый?

Воевода Драшко
Суд такой, что упаси нас Боже!
Малость, может, лучше, чем у турок.
Есть у них один дом преогромный,
корабли они в нем воздвигают,
тысячи там узников томятся,
все в цепях железных и оковах,
корабли они для дожа строят.
Тяжко человеку плач их слышать
и неволю лютую их видеть.
А другие в кандалах цепями
к кораблям прикованы огромным,
веслами те корабли толкают,
жжет их зноем нестерпимо солнце,
и дожди их мочат в непогоду,
кандалы они не могут скинуть,
как привязанные псы цепные,
изнывают так и дни и ночи.
Но всего ужаснее темницы
под дворцом, где дож их проживает.
Даже в яме самой глубоченной
все же лучше, чем в таком подвале:
сдохнет там, не выдержав, и лошадь.
Человек и пса там не привяжет,
а не только пленников несчастных.
А они людей там привязали
и томят их в мрачных подземельях.
Весь дрожу я, пока рай их боже,
вспомнив про такое злодеянье!
Там не только помогать друг другу,
но и посочувствовать боятся.
Как увидел я юнаков, пленных,
заболело сердце, и сказал я:
«Что, поганые, с людьми творите?
Что их по-юнацки не убьете?
Что их держите в таких мученьях?»
Горбичич же мне шепнул тихонько:
«Замолчи, сдержи слова такие!
Правду говорить здесь все боятся,
счастье, что тебя никто не понял».
Слушайте, что я сейчас скажу вам:
по темницам этим я увидел,
божеский закон нарушен ими,
и за это царство их погибнет,
перейдет от них к тем, что получше.

Вук Мичунович
Если будет так, как ты пророчишь,
то скажи: кого в виду имеешь.

Воевода Драшко
Каждый там запуган и боится
даже собственной своей же тени.
Больше же всего их устрашают
тайные доносчики, шпионы,
перед ними каждый там трепещет,
Если двое разговор заводят,
третий уши навострит подслушать,
а потом бежит с доносом к судьям,
сообщает, что они сказали,
да еще и от себя прибавит.
Суд тотчас же тех обоих схватит,
в каторгу сошлет их на галеры.
От того немало их погибло,
и друг в друга веру потеряли.
Обойди из края в край все Млетки,
не найдешь такого человека,
что б своих знакомых не боялся
как доносчиков, шпионов тайных.
Горбичич мне сказывал и клялся,
будто раз доносчики, шпионы
дожа самого оговорили
пред сенатом и пред всем народом,
и ему на лестнице дворцовой
голову нещадно отрубили.
Как же остальным всем не бояться,
если могут погубить и дожа?

Князь Янко
Игрища у них бывают в Млетках
вот такие, как мы здесь играем?

Воевода Драшко
Игрища у них совсем другие.
Собрались они раз в дом огромный
в сумерки, в час ужина обычный.
В доме было множество народа!
Тысячи свечей горели ярко,
по стенам вокруг большие полки
были доверху людьми набиты,
также и места все остальные,
и со стен кругом глазели люди,
словно мыши из щелей подполья.
Наконец, приподнялась завеса
и открылась скрытая часть дома.
Боже мой, чего там не увидишь!
Выступили тут смешные люди,
и во сне подобных не увидишь,
пестрые, как стая диких кошек,
начали и прыгать и кривляться,
зрители захлопали в ладоши,
я от смеха прямо чуть не умер!
Погодя немного эти вышли,
а на место их пришли другие.
Образин таких, таких уродов
никогда еще никто не видел!
Были их носы длиною в четверть,
а глазищи - как у вурдалаков,
пасти - словно у волков голодных.
Деревянные надели ноги
и ходили, словно на рогулях.
Обрядились в рубища, в лохмотья,
если повстречать такого в полдень,
волосы б от страха встали дыбом.
Вдруг один, дай бог ему здоровья,
с полки верхней во весь голос крикнул:
"Эй, народ, спасайся от пожара!"
Боже мой, уж тут пошла потеха!
Шум поднялся, треск, и писк, и вопли,
в суматохе растеряли шапки,
сотню целую их растоптали.
Так стеснились, что нельзя и крикнуть,
словно стадо, когда звери гонят.
На другой же день пошли мы снова
посмотреть на зрелище ночное,
только дом стоял пустой, закрытый.
Расскажу еще вам небылицу,
не поверите вы мне, я знаю.
Все ж скажу - я сам во Млетках видел,
как плясали люди на канате.

Князь Роган
Быть того не может, воевода,
отвели тебе глаза, наверно.

Воевода Драшко
Уж не знаю что, а только видел.
Я и сам подумал - это морок.

Обрад
Ну, а что другое, как не морок?
Дед один рассказывал недавно:
в Боку заявились проходимцы
из Италии или еще откуда,
выступили посреди базара,
громко крикнули всему народу:
"Эй, на петуха глядите, люди!"
Поглядишь на петуха, и мнится,
будто тянешь ты большую слегу,
а в руках соломинка простая!
Крикнули опять: "Народ, послушай!
Каждый получи по грозди в руку,
а теперь к ней подносите бритву,
но себе вреда не причините,
пусть никто не режет бритвой грозди!"
Каждый ухватил тут гроздь рукою
и поднес к ней бритву осторожно.
Вдруг стряслось невиданное чудо:
видим - каждый себя за нос держит,
к носу своему подносит бритву!
Со стены тут громко крикнул третий:
"Эй, народ, не утони в потоке!"
По базару побежала речка,
тут все женщины и все мужчины
вброд пошли, подняв свою одежду,
а воды совсем нет под ногами.
Приподняв одежду, по базару
все как будто через брод проходят!
А потом прозрели, заругались
и мошенников побить хотели,
но латиняне бежали в Котор.
Мороком таким была, наверно,
пляска на канате, воевода!

Вук Мичунович
Хорошо ль играют там на гуслях?
Воевода Драшко
Уж какие гусли - прямо горе!
Гуслей там нет даже и в помине!

Вук Мичунович
Ну, а я за игрище без гуслей
и гроша бы ломаного не дал.
Если в доме нет игры на гуслях,
мертв тот дом, мертвы и сами люди.
Сердар Радоня
Мы тебя о всех делах спросили,
а ты видел дожа, воевода?

Воевода Драшко
Видел так вот, как тебя примерно.

Сердар Радоня
А каков же он, скажи нам, Драшко?

Воевода Драшко
Человек руки он, видно, средней.
Если б не носил такое званье,
не боялся бы от сглаза порчи.

Сердар Радоня
А зовут его как, воевода?

Воевода Драшко
Валиеро, отчества ж не знаю.

Сердар Иван
Спрашивал ли он о нашем крае?

Воевода Драшко
Спрашивал, да только как-то странно.
С Горбичичем я к нему явился,
поклонился так, как мне сказали.
Посмотрел дож на меня с улыбкой,
начал спрашивать о нашем крае,
я решил: он любит черногорцев.
Перечислил он подряд все битвы
там, где наши помогали Млеткам.
Напоследок вдруг понес нелепость,
спрашивал он о соседях наших,
говорил о босняках, албанцах.
"Если, говорит, им черногорец
попадет живой иль мертвый в руки,
правда ль, что они его съедают?"
-"Как съедают, бога ты побойся!
Разве человек ест человека?"
"Слышал сам я, - говорит он снова,
будто змей у вас там поедают?"
"Кто же змей ест, дож достопочтенный!
Им и вслед-то поглядеть противно,
волосы встают от омерзенья".

Князь Янко
Верно, хорошо тебя он принял?

Воевода Драшко
Принял так, что лучше и не надо!
Мне всего наобещал с излишком.
Уходя от дожа, я подумал:
"Счастье привалило черногорцам!
Привезу я пороха им вдосталь,
будет чем нам с турками сражаться".
А потом все было позабыто,
словно ни о чем не говорили!
Если даже он теперь мне скажет –
молоко бело, я не поверю.

Князь Роган
Чем тебя там угощали, Драшко?
Хороши ли кушанья во Млетках?

Воевода Драшко
Ничего не ел я, кроме хлеба.
Сладости какие-то приносят,
три часа их лижут за обедом.
За столом сидел народ там разный,
молодые, а зубов лишились,
много сладостей они все лижут;
только тут я и наелся мяса.

Вук Мичунович
Слава богу, вот какое чудо!
Видели вы все не раз, наверно,
в Которе их Совру провидора
и всех остальных господ из Млеток?
Курица и яйца им приятней,
чем баранья туша, груда сыра.
Право, можно только подивиться,
сколько за год кур они съедают!
Погибают все они в безделье,
отпускают пузо, усы бреют,
посыпают голову мукою
и в ушах, как бабы, серьги носят.
Каждый, как ему лет тридцать стукнет,
ходит разжиревши, как бабища,
на него нельзя смотреть без смеха.
Вверх по лестнице взойдет немного –
¬и весь побелеет, как рубаха,
от натуги что-то екнет в горле,
так и ждешь, что вдруг умрет на месте.

Рубят жаркое и садятся обедать. Сердар Янко спрашивает, чей это баран, лопатку которого он разглядывает, и ему отвечают, что это 6аран Мартина Байице.

Сердар Янко
Хорошо плечо, как будто пишет!
На всю жизнь тебе, старик, удача,
до чудесного дожить ты должен!

Князь Роган
А какую сторону держать нам
ту с крестом иль со столбом другую?

Князь Янко
Сторону с крестом всегда мы держим.

Князь Роган
Обглодал я сотни плеч бараньих,
а такого не видал несчастья -
Кость вот эта от чьего барана?
Дом хозяина его угаснет,
и петух в том доме петь не будет.
Скважина на ней есть посредине,
словно ее шилом просверлили,
и на ней гроба видны, их двадцать,
и они все из того же дома.

Все смотрят на лопатку и удивляются, спрашивают, чей это баран, и им говорят, что это баран Скендер-аги Медовича.

Князь Янко
(смотрит на лопатку u гадает)

Он волов имеет два десятка
и гумно хорошее у дома,
крепок у него конек на крыше,
кони у него сильны, красивы.
Он припрятывает сверток денег,
я сказал бы - их не так уж много,
и про них все в этом доме знают.

Вукота Мрвальевич
(гадает на лопатке)
Вот хорошая добыча где-то,
Бог убей ее, она кровава,
Косово легло с ней, видно, рядом!

Вук Мичунович
Что колдуете и ворожите,
словно бабы, на бобах гадая?
Разве кости мертвые предскажут,
что с кем в будущем должно случиться?

Вукота Мрвальевич
А чего ты мудрствуешь напрасно?
Ведь предсказываешь ты не меньше,
вдесятеро больше, чем другие.
Не даешь ты обглодать лопатки,
их из уст людских ты вырываешь.
у меня ты взял их, верно, сотню,
да ни дьявола ты в них не видишь,
этим занимаешься полвека.

Воевода Батрич
Ну-ка ты, Вук из Лешева Ступа,
возьми гусли да развесели нас,
как ни хорошо, пусть будет лучше.

Вук Лешевоступец
(поет)
Чево ровное, гнездо юнаков,
место битв кровавых и побоищ,
много войск ты в землю уложило,
много матерей осиротило!
От костей людских ты отучнело,
от людской ты крови опьянело!
Ты от Видова дня непрерывно
человеческим и конским мясом
кормишь воронов, волков голодных.
На тебя и глянуть было жутко:
черный дым тебя окутал тучей,
сотня тысяч турок привалила,
непрерывно ружья грохотали,
и кричали тысячи юнаков,
черной стаей вороны кружились.
Из тумана выглянуло солнце:
под вечер и небо прояснилось,
начали считать мы мертвых турок,
не могли никак договориться
о числе их, столько их лежало.

(Кладет гусли.)

Воевода Батрич
Вук, не прерывай игры и песни,
ведь без гуслей нет и разговора.

Вук
Не умею петь и лучше брошу.

Около ста пятидесяти человек стреляют из ружей в поле и поют.

Воевода Драшко
Кто такие пляшут там, беснуясь?

Сердар Янко
Это все Мустафичевы сваты,
кадий то из Обода за Сулью
знаменосца выдает дочь брата.

Вук Мичунович
Вижу, что не все там сваты турки,
между ними есть и черногорцы.

Сердар Янко
Есть и черногорцы между ними,
их немного меньше половины.

Вук Мичунович
Так чего ж хотят они, собаки,
Бранковичи, эти блюдолизы?
С турками зачем такая дружба?

Князь Янко
Разве есть у нехристей женитьба,
коль у них нет даже и венчанья
и живут они, как скот, друг с другом?

Сердар Янко
Нет у них венчанья никакого,
заключают договор какой-то,
словно исполу дают корову.
Жен они за челядь не считают,
словно купленных рабынь их держат.
Женщина, по их словам, мужчине
сладкий плод иль жирное жаркое,
и пока такая - дома держат,
не такая - за ворота гонят.

Князь Роган
Развелось собачьего приплода
так же много, как и зла с неправдой!
Где они живут, там нет закона.
Им закон - то, что их сердце жаждет,
что не любо, то в коран не пишут.

С в а т ы поют, приближаясь.

Сват турок
Гергелез, наш сокол быстрокрылый,
на коне взлетел ты в рай небесный
без призыва свыше; самовольно,
чтоб предстать скорее пред пророком.
Гурии тебя красой пленили,
оттого ты так и задержался.
К нам явись, мгновенья не помедлив,
на коне своем слети крылатом,
только не забудь копья и сабли,
захвати с собою бич твой адский,
слишком подняли валахи уши,
загони в хлева их, как скотину, -
¬волки лютые проголодались.
Просверкай своей дамасской саблей,
чтоб не лаяли псы на пророка.

Сват черногорец
Где ты, Марко, наш юнак бесстрашный?
Хоть ты и султанский приближенный,
все ж ты наш защитник оперенный!
Марко, сядь на твоего Шарина,
не бери оружия другого,
возьми только шестопер твой тяжкий,
Алию ударь им по загорбку,
пусть пророка, гурий он увидит!

Сват турок
Ильдерим, ты палица про рока,
мало тебе было христианства
и на западе и на востоке,
чтоб крылатый конь твой притомился,
напился клинок дамасский кровью,
чтоб ты страшным сделался шехитом?
Что же ты восстал против Фатимы,
дочери единственной пророка?
Согрешил пред богом и пророком,
всякий платится за то жестоко,
но простился грех твой против веры,
обломал рога ты гордой Босне,
истребил ты всех, кто не обрезан,
лишь оставил бедняков да трусов,
пусть нам служат, пред распятьем тужат!

Сват черногорец
Обилич, ты словно змей крылатый,
взглянешь на тебя - глаза заблещут,
прославляют тебя все юнаки!
Отомстил ты за корону нашу,
падишаху встал ногой на горло,
растоптал в похлебку веру турок.
Вижу, как на Журавле ты скачешь,
гонишь турок у шатра султана.
Кто же знает, что нас ожидает?
Легче воду в море сделать пресной,
чем дружить заставить серба с турком.
Сват турок
Вот, Алия, курвины ублюдки!
Распугал ты юных которянок,
только стыдно тебе, сокол сизый,
гнать большую стаю куропаток,
коль себе ты мяса не ухватишь.
Ты ударь своей дубиной, Тале,
сокрушая ребра, как орехи.
Половину вы голов сгубите,
не оставьте Косу у гяуров,
плод такой совсем не для гяуров.

Сват черногорец
Беги, Комнен, наш юнак удалый,
если ты поймал такую серну,
ведь довольно отдохнули крылья,
от тебя недалеко уж Котор,
полюбилась твоя вера Айке,
хочет для тебя она креститься.
Старина Новак, греми сильнее
над ущельями, как ты умеешь.
Вере уши заложили грязью,
разбуди блох в кожухе нагольном.
Пусть никто живым не выйдет, Байо!
Пусть не пляшут сваты на планине,
не спросившись у тебя и Лима.

М у с т а й, к а д и й, выходит и просит молодежь не петь таких песен на сборище черногорцев, чтобы не было попреков от главарей, пусть поют только свадеб¬ные песни, и он сам запевает.

М у с т а й, кадий
Мать, не плачь по дочери Фатиме:
выдана она, а не зарыта,
со стебля ведь роза не опала,
в сад другой ее пересадили.
Будет Сульо так беречь Фатиму,
как зеницу собственного ока.
Строен стан красавицы Фатимы,
словно две звезды, глаза лучатся,
как заря, лицо ее румяно,
под венцом звездой любви сияет,
срезаны уста ровней монеты,
губы розой нежною алеют,
улыбнется вдруг - и засверкает
связка снежная жемчужин дробных.
Словно из слоновой кости - шея,
руки белые - лебяжьи крылья,
вся в цветах, плывет звездой вечерней,
и серебряные весла плещут.
Счастье той постели, где возляжет!

Сват черногорец
Сокол любит высоту полета,
не возьмет он жабу из болота,
на скалу взлетает он высоко,
куропатку ищет пылко сокол:
куропаточка тонка, пуглива,
телом, как огонь, тепла, красива.

Сват турок
Первый сват, что зря теряешь время,
ведь часы сейчас - как будто годы,
и нельзя их сокращать у Сульо,
милосердным богом рай небесный
на короткий срок земле ниспослан,
и грешно их упускать напрасно.

Воевода Станко
Прямо смех! Какая мешанина!
Слышали, что там они пропели?
Нет, напрасно недруги сдружились,
слышатся всё старые запевки:
Милош, Марко, Муйо и Алия!
Все готово и взорвется скоро,
кипяток уже чрез край стал литься.

Вук Мандушич
Что они с убийцами сдружились?
Если их в одном котле и сваришь,
все равно получатся две каши!

Вук Мичунович
Грязные и мерзостные курвы,
покрывают нас они позором!
Нет у них совсем юнацкой чести,
потому и льнут они всё к туркам.
Мне они противней даже турок!
Не хочу о них и турках думать.
Спор заводят с турками, а сами
их посуду лижут, как собаки.

Богдан Джурашкович
Распевали бы они охотно,
помешала хитрая лисица.
Кадия вот этого видали?
Не найдешь такого в целом свете.
Речи у него медоточивы,
дьяволом перед крестом он вьется,
полон он и злобы и лукавства,
хуже нет убийцы для крещеных,¬
так и просит черногорской пули!

Сваты прошли. Немного спустя с поля появляются плакальщицы, и впереди их причитает сестра Батрича.

Сестра Батрича
От меня куда ты скрылся,
сизый сокол!
улетел от дивной стаи,
брат кормилец!
Иль не знал неверных турок,
бог их проклял!
что они тебя обманут?
дивноглавый!
Для меня весь свет потерян,
брат мой, солнце!
и не будет исцеленья
лютой ране!
Свет очей моих затмился,
свет небесный!
На кого оставил братьев,
брат любимый!
и отца седого Перо,
горе Перо!
и сестер трех незамужних,
трех кукушек!
и семь снох, остригших косы,
горемычных!
Голову что ж молодую
не сберег ты?
Усладил убийцу ею,
брат мой славный!
Отрубили ее турки
вероломно!
И украшен дивно Травник,
месть им будет!
головой твоей прекрасной,
плач и горе!
Кто же чету соберет для боя,
ты ведь вождь их!
Защитит кто крыло войска,
сизокрылый!
Головы кто туркам срубит
острой саблей?
Лучше б сгинул ты в злой сече,
воин смелый!
там, где сербские юнаки,
брат мой юный!
в плен берут врагов с оружьем,
пал со славой!
Был ты верен вероломным,
слову верный!
Лучше б потерять мне разум,
горемычной!
чтоб забыть, размыкать горе
мне, кукушке!
С головой своей премудрой,
брат мой юный!
мог сидеть ты у престола,
как советник!
мог быть визирем ты царским,
мне на радость!
с королем сидеть мог рядом,
мой владыка!
мог бы стать ты воеводой,
розан алый!
Ох, хотя б поговорить мне,
мое сердце!
с головой твоею мертвой,
мне, несчастной!
в очи черные взглянуть бы,
очи брата!
мертвые уста лобзала б,
уста брата!
расчесала б гребнем кудри,
ох, мне горе!
новую чалму надела б
сестра брату!
Ты теперь в руках злодейских,
месть им будет!
ты в крови, обезображен
палачами!
Много там голов найдешь ты,
нам на горе!
наших соколов отборных,
плачьте, братья!
в Травнике торчат на кольях
в распроклятом!
Не узнаешь голов братских
ой, беда нам!
так над ними надругались
басурмане!
Что с твоей женою будет,
молодою!
Двое деток-малолеток,
сиротинки!
Ты оставил деда Байко,
брат мой Батрич!
он тебя кормил и нянчил,
тяжко деду!

Все главари плачут, услышав имя Батрича, и идут перед плакальщицами. Встретясь с ними, узнают, что случилось. Сестра Батрича обнимает деда Байко (князя), выхватывает у него из-за пояса кинжал и закалывается. Байко падает без сознания рядом с мертвой внучкой.

Вук Мичунович
Боже, горе нам, увы, навеки!
Головы храбрейшие погибли!

Князь Роган
Восемьдесят лет живу на свете,
видел я немало черногорцев,
видел турок, видел и латинян,
а таких отважных я не видел!

Вук Томанович
Боже мой, великие несчастья
пали нам на голову нежданно!

Все молчат и плачут.

Вук Томанович
Здесь, в горах, у нас не подвизался
удалец другой, ему подобный.
Храбрый Батрич был юнак крылатый,
видел я, как он с парнями прыгал:

на четырнадцать стоп прямо с места,
а с разбегу на двадцать четыре,
через три коня легко он прыгал.

Вук Мичунович
То, что есть, скрывать какая польза?
Сокола отважного такого
еще черногорка не рождала!
Трудно знать, что лучшее в нем было:
красота, иль доброта и честность,
иль разумность, иль его любезность.
Шесть раз был я с ним в беде тяжелой,
порох там горел в глазах юнаков,
головы там с плеч долой слетали.
Ни у одного другого парня
я не видел глаз таких железных,
а ему тогда под двадцать было.
Я скрывать не буду, черногорцы!
Батрич подкосил мне прямо сердце
и всю нашу землю опечалил!

Вук Томанович
Он ведь только начал подвизаться,
каждого любого черногорца
превзошел бы он своим юнацтвом,
и семнадцать или восемнадцать
саблей он срубил голов турецких!

Воевода Батрич
Бог его и мертвого накажет!
Как же так доверился он туркам,
как до этого мог опуститься?

Вук Томанович
Был юнак доверчив слишком к людям,
это Чорович, отродье сучье,
обманул его, завлек на братство
так постыдно, черен его образ!

Сердар Янко
Что ж, весь дом его со света сгинул?

Бук Томанович
Нет, сердар, что говоришь ты, право?
Двое малых мальчиков осталось,
даже пить друг другу дать не могут.
Оба, как два яблочка, румяны.
Кто ж присматривать за ними станет?

Князь Янко
Сколько братьев у него осталось?

Вук Томанович
Семеро, все на подбор юнаки.

Князь Янко
За него они отмстить хотят ли?

Вук Томанович
Да, хотят, князь, а какой прок выйдет?

Князь Янко
Прок какой? Что говоришь напрасно?
Могут отомстить так, что убитый
с радости поднимется из гроба!
А несчастная невеста эта,
что сейчас пред нами закололась,
поразила мое сердце больше,
чем кончина Батричева злая.

Сердар Янко
Князь, не говори об этих бедах.
Никогда еще таких несчастий,
сколько я припомню, не случалось.
Сердце разрывается на части,
белый свет в глазах перевернулся,
сгинул смелый сокол сизокрылый,
не смогла преодолеть печали
и сама себя лишила жизни.

Князь Роган
Да, несчастье, князь, ее убило!
Как тут не погибнуть от печали
ей, сестре, да по такому брату!
Был прекрасен он, идя на гибель,
когда нарядился, как на праздник,
току светлую на грудь надел он,
голову обвил он красной шалью,
волосы он по плечам раскинул,
пистолета два заткнул за пояс,
опоясался он острой саблей,
джефердар свой меткий взял он в руки,
был красив он, стройный словно пика.
Только вспомню я, каков был Батрич,
и меня охватывает пламя!

Главари сидят на большом гумне и разговаривают, проходят три-четыре сотни – Озриничи, Цуцы и Белицы. Все садятся пред главарями и держат длинные ружья на плече.

Сердар Вукота
В добрый час! Что там у вас случилось?
Двинулись в поход вы, словно войско,
поневоле, а не по доброй воле.
Не порезались ли, не дай Боже!

Воин
Нет у нас, сердар, резни покуда,
хоть, признаться, ею и запахло.

Другой воин
Цуцкий поп, подай им то посланье,
что ты написал собственноручно.
Пусть они его там прочитают,
а то мы их оглушаем шумом.

Поп М и ч о подает посланье владыке Даниле, владыка
смотрит на посланье и ничего не говорит.

Князь Янко
Что написано? Прочти, владыка.

Владыка Данила
Ничего прочесть тут невозможно.

Владыка отдает посланье князю Янко, чтобы он
вернул попу.

Князь Янко
(смотрит на посланье)
Разрази их гром, чудные буквы!
Четко так написано, как будто
курица ходила по бумаге.

Все смеются. Князь Янко отдает посланье попу и говорит ему:

Ну, поп Мичо, принимай посланье
да читай, чтоб знать нам, что в нем пишут.

Поп Мичо берет посланье, смотрит долго и начинает читать.

Поп Мичо
(читает)
у м.. .дам.. .ам.. .би.. .ну.. .но... на... ша... ра...

Вук Мичунович
Хорошо читает вслух вояка,
хорошо сейчас нас развлекает!
Где ты грамоте так научился?
В Млетки, что ль, учиться посылали?
Если ты свое так отчеканил,
как же ты чужое прочитаешь?

Поп Мичо
Что же, Вук, ты надо мной смеешься?
Чтение такое ж, как ученье!
Если бы меня, учили лучше,
то я лучше и прочесть сумел бы.
Как бы ни было, справляю службу.
Знаешь боле, шире тебе поле!

Вук Мичунович
Воля будь моя, тебе б за требы
зернышка единого не дали.

Поп Мичо
Плохо и дают, по горстке жита,
шерсти полруна, полкруга сыра,
да и то как будто из-под палки.
Иль не знаешь ты давальцев наших?

Вук Мичунович
Ты не рассердись, не обижайся.
Как же ты читаешь литургию,
если так написанное тянешь?

Поп Мичо
Как? Да я и не читаю вовсе,
мне Евангелия и не нужно,
в церкви я его не открываю.
Затвердил я наизусть, на память
службу, и крестины, и венчанье,
и другие требы все поменьше.
Если нужно, все богослуженье
наизусть пою я, словно песню.

Князь Янко
Поп чудной, беда его не сломит!
В целом свете не найдешь такого.

Все громко смеются.

Сердар Вукота
Говорите же, зачем явились,
да и по домам, пока не смерклось.

Один Цуца
Есть о чем потолковать нам вдосталь:
во сто раз слабее сабля турок;
что в боях от Косова нас рубит,
зла такого, если это правда.
Шесть-семь лет тому назад примерно
объявилась вдруг у нас ведунья,
говорят, пришла она из Бара,
травами какими-то лечила,
заклинанья разные давала,
чтобы пуля вражья не убила.
Все ее считали; прости боже,
осененной свыше святым духом!
К нам опять занес ее нечистый
вот уже две или три недели.
Натворила больше зла, чем было,
называет ведьм других повсюду,
назвала их целых два десятка
и сама себя тут обличила.
Человек уж пятьдесят, не меньше,
эта ведьма извела со света,
много деток умерло недавно,
пули многих юношей скосили.
От того пошла в народе смута,
и не знают люди, что им делать,
все возненавидели друг друга.
Прямо чудо, что у нас покуда
не произошло кровопролитья.
Мы насилу всех сюда собрали,
чтоб резню вы приостановили.

Вук Мичунович
Чудаки, бог порази их громом,
почему же резаться должны вы!
Где ж та злая бабка, что воткнула
окровавленный кинжал меж вами?

Тот же Цуца
Вот мы привели ее с собою,
чтоб она сама все подтвердила.
Говорит она, что все расскажет,
убей Бог, так говорит, как будто
на глазах все это происходит.

Входит в е д у н ь я - з н а х а р к а.

Князь Янко
Правда ли, что ты колдунья, бабка?

Бабка
Правда, князь, что мне теперь таиться!

Князь Янко
Как вы обращаетесь в колдуний?

Бабка
Знаем мы одну траву такую,
мы ее в горшке потайно варим,
натираемся потом настоем,
так мы обращаемся в колдуний.

Князь Янко
Ну, а что ж вы делаете после?

Бабка
Сходимся мы на гумне из меди,
кроме нас - никто его не знает.
На вальке верхом мы ездим в марте
и сговариваемся мы втайне - .
зло кому какое надо сделать.
Превращаемся в любых животных,
есть у нас серебряные весла,
скорлупа яичная - нам лодка.
Кто не мил, тому вредить не можем,
кто ж нам мил и родственник наш близкий,
изведем того со всем потомством.

Все
(в один голос)
Слышите, как ничего не знает?
Истинно все, что она сказала.
На себя бы не наговорила,
если бы не спуталась с нечистым.
Кается, знать вспомнила про душу,
видит, сколько зла нам причинила.

Князь Янко
Слушай, бабка, мы тебе все верим!
Может быть, и есть гумно из меди,
может, на вальке верхом скакала,
лодка ж и серебряные весла
в этом вряд ли кто тебе поверит:
слишком уж мала такая лодка!

Бабка
Все, мой милый, истинная правда!
Для чего же лгать мне и таиться,
коль вишу ногами над могилой?
Я покаялась чистосердечно,
пусть меня за то побьют камнями
с теми, кто такой же образ носит,
только б зла нам не творить, как прежде,
душеньке моей все ж легче будет.
(Плачет).

Князь Янко
Враг чудной, как видите вы, братья,
слава Богу, водятся ль колдуньи?

Князь Роган
И такие, князь, бывают ведьмы,
что орла под облаком подстрелят.

Вук Мичунович
Ты, владыка, книг прочел немало,
писано ли в них что о колдуньях?

Владыка Данила
О каких колдуньях говоришь ты?
Ничего подобного нет в книгах!
Можете вы тут божиться, клясться,
выдумки то бабские и хитрость,
налгала безбожно вам бабища,
чтобы ложью скрыть другое что-то.

Все главари
Говори, зачем лгала ты, бабка?
Иль сейчас побьют тебя камнями.
Ведь не шутка, что ты учинила:
племени три крепких помутила,
замышляла окровавить саблю.

Бабка перепугана и дрожит.

Бабка
Я на исповеди все открою,
делайте со мною, что хотите.

Князь Янко
Нет у нас духовника здесь, бабка,
правда, есть у нас один поп Мичо,
да Евангелья с собой не взял он.
Говори все, иль побьем камнями,
да не ври, тебе ложь не поможет.

Бабка

(показывает дрожащим голосом)
Когда отправлялась я из Бара,
то ко мне один каваз явился,
от паши за мною был он послан.
К визирю повел меня он в Скадар.
Визирь уже знал, что тут творится,
что между собой вы сговорились
перебить своих домашних турок.
Он послал меня вас перессорить,
чтоб вы занялись своею распрей.
Научил меня он, что мне делать,
и сказал мне (будь навек он проклят):
"Ведь тебя никто не заподозрит,
потому что ты к ним ходишь часто".
Пригрозил, когда я уходила:
"Не поссоришь, бабка, черногорцев,
то клянусь тебе турецкой верой:
знаю, у тебя есть десять внуков,
есть три сына у тебя женатых,
запереть велю я всех их в хате
и живьем сожгу их всех в пожаре!"
Испугалась я угрозы, братья,
ну и стала ссорить черногорцев.

Весь народ вскакивает, хватает камни, чтоб побить бабку, но главари останавливают их и с большим трудом спасают ее. Все расходятся по домам. только некоторые главари остались в Цетинье, чтобы скрепить свой договор.

Смерклось, главари сидят у костра. Появляется кровавый месяц. Сильное землетрясение. В это время к ним подходит старый и слепой игумен Стефан с четками в руках.

Князь Роган
Можно ли узнать, отец игумен,
отчего вдруг задрожали горы?

Игумен Стефан
Эх, сынок, кто знает Божью волю,
кто познает чудеса Господни?

Князь Роган
Почему же месяц стал кровавым,
словно на огне он раскалился?

Игумен Стефан
Я и этого, сынок, не знаю.
Алых одеяний в небе много,
Бог дает, кому какое хочет.
Для меня ж цвет всякий одинаков,
потерял уже давно я зренье.
Благо зрячим, вам, кто мир весь видит,
к Богу, к чудесам его вы ближе.

Тишина. Игумен перебирает четки.

Князь Янко
Всё считаешь четки ты, игумен?

Игумен Стефан
Да, сынок, всегда я их считаю.

Князь Янко
Верно, вдосталь хочешь насчитаться,
иль тебе, отец, не надоело?
Ведь от этого...
я бы предпочел орехов вязку,
сразу б я пересчитал их на зуб,
сотню же таких, как эти, четок
пальцами перебирать что толку!

Сердар Янко
Все-то, князь, ты обращаешь в шутку.
Ну, отец, перебирай, как знаешь.
Расскажи-ка что-нибудь нам лучше
прежде, чем мы ляжем и задремлем.
Кто не слышит слов твоих, не знает,
что таится у тебя на сердце.

Игумен Стефан
Верно, братья, с тем я и пришел к вам!
Много я зажег лампад во храмах
у престола церкви православной.
Для того слепой я к вам явился,
чтоб зажечь у вас, насколько в силах,
перед алтарем огонь священный
у престола церкви и отчизны.

Многие
(в один голос)
Говори, отец! Все будем слушать,
сколько хочешь, хоть до полуночи.

Игумен Стефан
Восемьдесят лет живу на свете,
а с тех пор, как потерял я зренье,
я витаю больше в царстве духов,
хоть еще и держит тело душу,
давит и собою покрывает,
как подземная пещера - пламя.
Много я постранствовал по свету,
много видел я священных храмов,.
к небесам воздвигнутых землею,
в каждом побывал я, помолился,
надышался ладаном и дымом.
Поднимался на гору святую,
предсказанье страшное когда-то
Иерусалим с нее услышал.
Видел три пещеры вифлеемских,
где родилось солнце христианства,
где сияньем озарялись ясли,
где цари небесному Младенцу
поклонились, падши ниц с дарами.
Видел также сад я Гефсиманский,
омраченный страшным злодеяньем.
Угасил безумный ветер светоч!
И теперь на плодородных нивах
плевелы и терны расплодились.
Гордо высится мечеть Омара
на основах храма Соломон,
храм святой Софии стал конюшней.
То чудные свойства земли нашей,
полной перемен таких безумных.
Вся природа солнечным чистейшим
молоком питается повсюду,
и оно вдруг, превратившись в пламя,
то сжигает, что вчера растило,
и все наши реки не имеют
колыбелей, русл таких, как нужно.
Иль не видим, как немилосердно
ужасы опустошают землю?
Жизнь земная и судьба людская –
¬образа два жуткого безумья.
Беспорядочны и наши знанья,
сна людского иль отцы, иль дети,
это ли причина управленья,
тайна коего непостижима?
Истинно ль все таково, как видим,
или нас обманывает зренье?
Ищет действия мир неустанно,
и обязанность родит заботы,
с жизнью связана ее защита!
Всем оружие дает природа
против необузданной злой силы,
всяческой нужды и недостатка.
защищают остья хлебный колос,
розу же - шипы, чтоб не сорвали,
множество клыков, рогов к ударам
так отточены, даны недаром панцырь,
ноги быстрые и крылья,
и всеобщий этот беспорядок
следует какому-то порядку.
Над ужасной этой мешаниной
видно торжество разумной Силы,
злу не даст она победы полной,
искру гасит и разит дракона.
Муж жены своей, детей – защитник,
а народ - защитник церкви, рода,
честь - народная святыня, слава!
поколенью каждому есть бремя.
В новых нуждах - новых сил рожденье.
Напрягаются умы в деяньях,
и давленье вызывает громы.
А удар находит искру в камне,
иначе она бы в нем заглохла.
Добродетели креста - страданья,
дух наш, закаляясь в искушеньях,
электричеством питает тело,
с небом связана душа надеждой,
как лучом земная капля с солнцем.
Что есть человек? Им быть должны мы!
Тварь ничтожную земля морочит
и не для нее земной мир создан?
И не есть ли явь снов непонятней?
Кто здесь имя честное заслужит,
землю тот и попирал недаром,
а без имени чего он стоит?
Поколенье рождено для песен!
Вилы-девы у веков отнимут
и для вас сплетут венок достойный.
Ваши подвиги певцов научат,
как им надо говорить с бессмертьем!
Предстоит ужасная борьба вам,
от себя народ наш отвратился
и предался черной он Маммоне!
На него за то падет бесчестье.
Что для вас Албания и Босна?
По отцу и матери вам братья,
будьте вместе, хватит вам работы!
Суждено нести вам крест ужасный,
крест борьбы с чужими и своими.
Тяжек ваш венец, зато плод сладок,
ведь без смерти нет и воскресенья.
Вижу вас под золотым покровом,
вновь воскресла наша честь, народность,
обращен у нас алтарь к востоку
и курится чистым фимиамом.
Умирать - так умирать со славой!
Раненая честь жжет сердце храбрых,
и в нем нет ни немощи, ни боли.
Пусть алтарь язычеством поруган,
небеса преклонит он на милость!

Все засыпают, а игумен сидит у костра, перебирая четки и всю ночь читая молитвы.

Заря, все встают, берут оружие, чтобы разойтись по домам. Удивляются, видя, что старый игумен сидит у костра, перебирая четки и что-то читая про себя. Проходя, все подходят к нему и целуют у него руку из уважения к его красноречию и мудрости.

Сердар Иван
Нет, совсем ты не слепой, игумен,
если ты такой разумный, мудрый!
Слепы лишь глупцы, хотя и зрячи,
их глаза лишь суетное видят,
зренье служит им для нужд обычных,
так же, как и остальным животным.

Сердар Вукота
Негошский сердар, таким премудрым
разве б стал он, если был бы зрячим?
У слепца всегда в запасе песня,
взгляд мешает языку и мысли.
Лучше можешь ты слова все взвесить,
а когда, рассказывая, видишь
вещь совсем другую пред глазами,
то рассказ теряет силу, прелесть,
заплетается язык, мысль гаснет,
забываешь, что хотел поведать.
А слепцу глаза не помешают,
и одним путем идет он прямо,
словно пьяный, за забор хватаясь.

Воевода Батрич
На ходу давайте сны расскажем!
Снилось мне, что никогда не снилось,
(хорошо для моего оружья!)
Ночью Обилич во сне промчался
по цетинскому большому полю
на коне прекрасном, словно вила.
Ох, и дивное виденье, Боже!

Тридцать - сорок товарищей рассказывают свои сны. Каждый рассказывает, что он, так же как и воевода Батрич, видел во сне Обилича. Все радостно идут в церковь, чтобы единодушно дать клятву в том, что будут сражаться с турками. Входят в церковь. Вук Мичунович размотал шаль с головы, все хватаются за нее руками и становятся в коло.

Владыка Данила

Слушай, дупиловский князь Никола,
и ты руку протянул, чтоб клясться!
Мало силы у тебя в Чермнице,
турки там у вас под самым домом,
не накличь на дом свой вероломство,
против Бога восставать - погибель!

Князь Никола
Знай, владыка и все черногорцы,
ведомо мне, что творится дома,
у меня там дупилян три сотни,
пусть же предает меня, кто хочет,
крепкую даю пред Богом клятву,
что сражаться с турками мы будем,
если б даже семя наше стерлось.
Проливая кровь за веру нашу,
не боюсь ни клятвы, ни проклятий.
Только выстрел прогремит в Цетинье,
на все стороны раздастся грохот.
Хорошо тому, чье сердце служит,
кто еще не одряхлел, состарясь,
много дел хороших он увидит!

Сердар Янко
Никто не хочет предавать, но все же нужно закрепить клятвой. Так лучше будет дело.

Вук Мичунович
Произноси клятву, сердар Вукота, ты лучше умеешь, а мы все закричим: Аминь!

Сердар Вукота
Крепко памятуйте, черногорцы!
Кто начнет, тому и чести больше,
ну, а если кто предаст юнаков,
у того пусть все окаменеет!
И да превратит Бог всемогущий
в камни семена его посева
и его жену, детей, да будет
поражен весь род его проказой,
чтоб на них указывали пальцем!
Да исчезнет у него потомство,
как исчезло у коней всех пестрых,
пусть ружья не будет в изголовье,
пасть как воин будь он недостоин,
пусть его дом будет без мужчины!
Пусть же Бранковичев срам постигнет
тех, о братья, кто предаст юнаков,
начинающих борьбу с врагами.
Пусть, как псу, пост будет бесполезен,
гроб его да провались сквозь землю!
Тот, о братья, кто предаст юнаков,
да не примет никогда причастья
и живет в чужой поганой вере.
Пусть бадняк его зальется кровью,
имя крестное пусть с кровью славит,
ест, изжарив, своего ребенка.
Бешенство в него пусть вдует ветер,
пусть ума и разума лишится!
Тот, о братья, кто предаст юнаков,
ржавчину на всем пусть в доме видит,
чтоб по нем и плач и причитанья
без печали ложью бы звучали!

Все громко кричат: «Аминь», выходят из церкви и расходятся по домам.

Рождественский сочельник. Владыка Данила и игумен Стефан сидят у огня, а школяры весело пляшут по дому и складывают поленья.

Игумен Стефан
Хорошо ли уложили, дети,
бадняки крест-накрест, так, как нужно?

Школяры
Уложили, дедушка, как надо,
и посыпали пшеницей белой,
и вином полили красным, сладким.

Игумен Стефан
А теперь вина и мне налейте,
да получше в чашу мерой в око.
Хоть старик, а за бадняк я выпью.

Ему дают чашу с вином, он поднимает ее за бадняк и пьет.

Игумен Стефан
(обтирает усы)
Бог простит, веселый нынче праздник!
А теперь подайте, дети, гусли,
их душа воистину желает.
Пропою, хотя давно не пел я.
Бог простит мне этот грех невольный,
так привык я, старец, веселиться.

Школяры подают ему гусли.
Игумен Стефан (поет)

Света солнечного нет без зренья,
а без Рождества нет и веселья!
Славил Рождество я в Вифлееме,
славил на святой горе Афонской,
славил в Киеве первопрестольном.
Только наш сегодняшний сочельник
самый и радушный и веселый.
Пламя пышет здесь теплей и ярче,
пред огнем разостлана солома,
перекрещены в огне поленья,
выстрелы гремят, шипит жаркое,
хоровод поет, рокочут гусли,
и с внучатами и деды пляшут,
все в веселье стали однолетки,
а всего приятней то, что с каждым
надо выпить за его здоровье!

Владыка Данила
Счастлив ты воистину, игумен,
даровал сам Бог тебе веселье!

Игумен Стефан
Молодой сынок, владыка славный,
мир весь веселится этой ночью,
душу каплями я сам наполнил,
старая, она над чашей пляшет,
словно над ракией пламень бледный.
Кости старые веселье будит,
им напомнив молодые годы.

Владыка Данила
Нет на свете ничего прекрасней,
чем лицо в сиянии веселья,
вот как у тебя сейчас такое
с бородой серебряной по пояс,
полное веселости и ласки.
То Всевышнего благословенье!

Игумен Стефан
Я прошел сквозь решето и сито,
испытал весь этот свет злосчастный,
чашу всех его отрав я выпил,
и познал до дна я горечь жизни.
Все, что может быть, все, что бывает,
я изведал, и мне все знакомо.
Ко всему, что жизнь пошлет, готов я.
Ведь все зло, что тяготит под небом,
на земле удел для человека.
Молод ты, неискушен, владыка!
Капли первые из чаши яда
пить всего трудней, тяжка их горечь.
Если б знал ты, что с тобою будет!
Этот мир тиран и для тирана,
что же для души он благородной!
Мир составлен весь из адских распрей:
в нем душа воюет вечно с телом,
в нем воюет море с берегами,
в нем с теплом воюет вечно холод,
в нем воюет ветер буйный с ветром,
в нем воюет дикий зверь со зверем,
в нем один народ с другим воюет,
человек воюет с человеком,
в нем воюют вечно дни с ночами,
в нем воюют духи с небесами.
Тело стонет под душевной силой,
и душа трепещет зыбко в теле,
стонет море под небесной силой,
небеса трепещут зыбко в море,
и волна волну, поправши, гонит,
обе разбиваются о берег.
В мире нет счастливых, нет довольных,
нет миролюбивых, нет спокойных.
Человек поносит человека:
в зеркало глядится обезьяна!

Владыка Данила
Да, хорош огонь, вино же лучше.
Малость, дед, ты у огня согрелся,
потому свет сквозь решета веешь!

Игумен Стефан
Расскажи мне, где ты был сегодня,
что так поздно ты домой вернулся?
Ты не задержался ль на охоте,
раньше ты обычно возвращался.
Где ж телохранители, охрана,
два Новака, знаменосец Пима?
От себя их отпустил напрасно.
Надо бы позвать, покуда праздник,
Сыновей двух старого Мартина.
За тебя, сынок, я опасаюсь,
как бы тебя турки не сгубили:
как нагрянут двадцать- тридцать ночью,
дом же твой совсем пустым остался,
то и сделают, что им угодно!

Владыка Данила
За меня ты, дед, не опасайся!
Некогда об этом туркам думать,
злые мысли и на них напали.
Если б их пришла сюда и сотня,
наберу я школяров десяток,
в доме бы засел я вместе с ними,
мы б сражались, а ты пел бы песни!

Игумен Стефан
Сохрани бог от подобных песен!
Были б песни тяжелее плача,
плач ведь тоже песня со слезами.

Идут спать.

Встают перед зарей и идут в церковь. После литургии выходят.

ш к о л я р рассказывает и г у м е н у С т е ф а н у перед церковью.

Школяр
Слушай, дед, что я хочу поведать!
Только к утрене лишь зазвонили,
встал я, чтоб идти поспешно в церковь,
вдруг услышал шум какой-то дальний,
кинулся бегом я на край поля.
Я подумал, так как стало жарко,
это в Поноре вода бушует.
А прислушался, присев у края,
услыхал не то, о чем подумал:
то гора у поля грохотала
гулко, словно к облакам взрываясь.
Грохот ружей громом небо рушит,
громко кличут юные юнаки.
Побежал скорей я через поле
и до Джиновой горы добрался,
ничего в самой горе не слышно,
верно, где-то бой идет кровавый,
и гора гремит отзывно эхом.

Игумен Стефан
Неразумный, ведь у нас сочельник,
третьи петухи уже пропели,
в этот час стрельба из ружей громче.
Джинова гора - пустая тыква,
собирает звуки отовсюду,
ни на что другое не пригодна,
повторяет только то, что слышит,
как заморская пустая птица!

Школяр
Рождеством клянусь тебе, дедуся,
это бой идет большой, кровавый,
целый час я, упиваясь, слушал!
Черный дым над Байицей клубится,
как осенняя густая туча.

Игумен Стефан
Убирайся, что за вздор ты мелешь?
Дым на рождество, какое чудо!
Разве жертва от всего народа
может быть принесена без дыма?

Слышатся ружейные выстрелы с поля. В л а д ы к а Д ан и л а  сел верхом на коня и поехал в поле, где собралось пятьсот - шестьсот человек. Он гонит коня и скоро подъезжает к ним, они все собираются вокруг него. Увидев пять Мартиновичей, Вука Бориловича и троих своих слуг, всех окровавленных, владыка начинает их расспрашивать.

Владыка Данила
Расскажите мне, что там случилось,
кто же вы - лисицы или волки?

Воевода Батрич
Господарь, веселые известья,
воздаем честь Рождеству и Богу.
С праздником сперва тебя поздравим,
Черногорию родную нашу.
Пятеро Мартиновичей братьев,
трое слуг твоих наивернейших
с соколом Бориловичем Вуком
бились с турками сегодня ночью.
Кто услышал, к нам спешил на помощь,
как вода, стеклось по капле войско.
Нечего рассказывать тут долго!
От Цетинье ровного не спасся
ни один свидетель, очевидец,
чтобы рассказать, как все случилось.
Саблями на месте уложили
турок всех, кто не хотел креститься.
Ну а тех, кто Рождество прославил
и по-нашему перекрестился,
их мы приняли к себе как братьев.
Мы сожгли дотла дома всех турок,
чтобы от врагов домашних наших
ни следа, ни дыма не осталось.
Из Цетинье двинулись мы в Чеклич,
турки чеклицкие разбежались,
кой-кого из них мы порубили,
их дома пожаром попалили,
из мечетей их и минаретов
навалили мы курган проклятый,
чтоб напоминал всем время срама.

Владыка Данила.
Счастье мне, о соколы родные!
Счастье мне, юнацкая свобода,
этим утром ты воскресла дивно
из могил великих предков наших!

Владыка слезает с коня и обнимает и целует юнаков, начавших бой с турками. Все идут по полю, весело распевая и стреляя из ружей. Когда они подходят к церкви, их встречают и г у м е н С т е ф а н и еще о д и н м о н а х со святым потиром в руках.

Игумен Стефан
Я хоть и слепец, а слышу чутко.
Подходите, братья, причащайтесь
все без исповеди и говенья,
я душой моею отвечаю.

Подходят и причащаются те, кто не ел; причастившись, жарят на вертелах мясо и начинают водить коло, а владыка уходит в дом и уводит с собой пятерых Мартиновичей, Вука Бориловича; вслед за ним пошли трое его слуг. Жарят мясо, молодежь пляшет разные пляски, и коло поет.

Коло
Туча темная закрыла солнце,
тьма ночная гору придавила,
перед алтарем лампада меркнет,
порвались на гуслях звонких струны,
скрылись вилы белые в пещере,
испугались месяца и солнца,
мужество в груди мужчин угасло,
умерла в них прежняя свобода,
словно на вершинах горных отблеск
солнца, потонувшего в пучине.
Боже, наступил пресветлый праздник!
Души наших прадедов взлетели
и парят сегодня над Цетинье!

в небе реют белоснежной стаей,
словно стая лебедей чудесных
в чистом небе над лучистым ликом
озера прозрачного лесного.
Пять Мартиновичей храбрых братьев,
грудь единая их всех вскормила,
колыбель одна их всех качала,
два Новака с Пимом знаменосцем,
Вук Борилович, могучий витязь,
первые ударили на турок.
Кто венки победные сплетет вам?
Памятники вашего юнацтва –
Черная Гора с ее свободой.

Игумен Стефан выходит к народу, и за ним двое парней несут столик и на нем двадцать ок вареной пшеницы, смешанной с гранатными зернами, политой хорошо вином и медом. Народ, столпившись, с любопытством смотрит, что собирается делать игумен. Парни ставят кутью посреди большого гумна, а игумен начинает говорить.

Игумен Стефан

Люди, слушайте, снимите шапки!
Я хочу сейчас поминки справить
по народным витязям великим,
чтобы так им хорошо всем было,
как с дня Косова еще ни разу.

Все снимают шапки и улыбаются.

(Читает наизусть.)
Помяни, о Господи, усопших
властелинов, слуг твоих смиренных,
молодого храброго Душана,
Обилича, Кастриота Джуру.
3риновича, Ивана, Милана,
Страхинича, Крылатого Релью,
Черновичей Уроша, Ивана,
Смилянича, Момчилу-юнака,
Янковича, Юговичей девять,
и Новака, храброго вояку,
и других всех витязей народных!
Пусть царят их души там на небе,
как царит здесь на земле их слава,

Все едят кутью, обедают и расходятся по домам.

Новый год, вышли из церкви, сели у огня, игумен о чем-то задумался.

Владыка Данила
Почему ты, дедушка, задумчив,
иль дремота на тебя напала?

Игумен Стефан
Не дремота, а другие мысли,
Думаю я все о Новом Годе,
что настал сегодня для народа,
Почему он не весною ранней,
ведь тогда приходит солнце с юга,
дни становятся длинней и ярче,
одевается земля вся в зелень,
обновляется вся тварь земная,
новой жизнью жить все начинает?

Владыка Данила
Все равно, тогда или сегодня,
так же будет течь потоком время,
Предки наши так установили.

Игумен Стефан
Кто б там ни был, а не угодили.

К ним подходит парень, целует руку у владыки, потом у игумена Стефана.

Владыка Данила
Ты откуда, молодец, явился?
Добрые ли вести к нам приносишь?

Парень
Прибыл я с известьем из Риеки.
Послан я к тебе сердаром Янко
рассказать, что там у нас случилось.

Владыка Данила
Сказывай, сынок, да поскорее.

Парень
Как услышали мы бой в Цетинье,
что разбиты наголову турки.
тут же Янко, наш сердар, отправил
двух парней сказать риекским туркам:
"Кто не хочет на Коран свой плюнуть,
пусть бежит скорее без оглядки!"
Турки ж посланцев тех заманили,
в Ободе повесили обоих.
Кликнул клич сердар по всей нахии,
все с оружием пошли к Риеке.
да напрасно - утекли все турки,
в лодках к Скадру белому уплыли.
Лишь Богдан, что раньше всех явился,
кадия убил своей рукою.
С главарями сам сердар прибудет
и тебе расскажет все подробно.
Он сейчас не может отлучиться!
Разрушают они крепость Обод,
все турецкие мечети, башни,
чтоб базар наш нехристью не пахнул.

Посланный преклоняется, целует опять руку у владыки, кладет ему письмо на колени и уходит. Владыка Данила зовет школяра, чтоб прочел вслух это послание ему и игумену Стефану.

Школяр
(берет письмо, читает)
Князь Никола и все дупиляне
поздравляют нашего владыку!
Сообщаем, что у нас здесь было:
как услышали мы бой в Цетинье,
начали мы с турками сражаться,
день и ночь мы резались жестоко;
от турецких тел красна Чермница,
десечары там, аги, обжоры.
Неоткуда было ждать подмоги,
понесли потери мы большие,
половина нас в бою погибла,
и могил у церкви не хватает,
мы на шестерых одну копаем!
По Чермнице турок мы побили,
город Бесац мы с землей сровняли,
и теперь у нас ты не увидишь
даже кончика ушей турецких,
лишь одни развалины да трупы.

Владыка Данила плачет, а игумен Стефан смеется.

Владыка Данила
Верно, дед, не понял ты посланья,
а не то бы, как и я, заплакал:
шестерых кладут в одну могилу!

Игумен Стефан
Понял, только плакать я не в силах.
Если б мог от радости я плакать,
сладкими слезами бы заплакал.
Но когда душа поет, то слезы
у меня от счастья замерзают.

Кто-то стучит в двери кухни, чуть их не выламывая. Все думают, что это безумный.

Игумен Стефан
Помоги нам Бог в день новогодний!
Коль со всех сторон такая радость,
пусть войдет к нам гостем и безумец,
чтоб наполнить дом веселым смехом.

Школяры открывают двери, входит В у к  М а н д у ш и ч, мрачный, с черными усами, падающими на пробитую току, с перебитым джефердаром в руке, и садится у огня, весь в крови, не сказав никому «помоги Бог!»
Все удивлены его видом.

Владыка Данила
Что с тобою, Вук? Как страшен вид твой!
Видно, ты пришел с кровавой жатвы
и огонь живой топтал ногами,
и Бог знает, кто живым оттуда,
кроме одного тебя, вернулся.
Так без ран не лопается тока,
не ломаются без пуль так ружья,
крепко свитые из жил железных.

Вук Мандушич
(мрачно рассказывает)
На Степанов день пришла одива,
выданная из Штитари летом,
говорит: "Идут к нам за подушной
сборщики турецкие налогов".
Я собрал полсотни молодежи,
у Штитари сел в засаду с ними,
чтобы встретить турок ненасытных.
Слышу выстрелы в лесу лешанском,
думаю: идут за данью турки
и на райю ужас нагоняют.
Слышу, бой гремит в Прогоновиче.
Побежал туда с своей дружиной
избавлять от муки и неволи.
Налетели двести арнаутов,
отуреченных, проклятых, лютых,
на Радунову напали башню.
Радун сам, как в крепости, засел в ней
с Любицей женой своею вместе.
Жена молодая, соколица,
быстро заряжает ружья мужу.
Радун метко из окна стреляет,
семерых он уложил на месте,
но к нему подкралась тут погибель:
турки принесли солому, сено
и, у белой башни наваливши,
подожгли со всех сторон ометы.
Пламя поднялось высоко к небу
и пожаром охватило башню!
Радун в турок из ружья стреляет,
припевает звонко, голосисто,
кличет песней Байо и Новака,
кличет песней Драшка и Вукоту
и двух Вуков из села Тырнины,
Марковича и Томановича,
кличет песней он живых и мертвых,
видя страшный час перед глазами.
Разрывались тут сердца живые,
побежали мы к нему на помощь
и у башни с турками сцепились,
Радуна с женой освободили,
но сгорела Радунова башня.
На подмогу подошли другие,
и от башни мы прогнали турок,
гнали, до Кокот у Лешкополья,
восемьдесят три из них убили.
Там, в бою у белой башни,
пуля на груди моей разбила току,
а к концу кровавой нашей схватки
пуля злая турок напоследок
джефердар мой, метко наведенный,
перестригла, чтоб ей пусто было,
(плачет)

по ремню, как будто бы тростинку!
Лучше бы не джефердар, а руку
перебило мне турецкой пулей.
Жаль ружья мне, как родного брата,
лучшее из всех ружье то было,
метче всех других оно стреляло,
на него легко рука ложилась,
и, как зеркало, оно сверкало.
В тысяче других блестящих ружей
я по выстрелу его узнал бы.
С просьбой я пришел к тебе, владыка:
может быть, приморский оружейник
мне скует мой джефердар разбитый?

Владыка Данила
Вук, расправь свой черный ус упавший,
покажи нагрудную мне току,
чтобы счел я, сколько пуль ружейных
току крепкую твою пробило...
Мертвеца нам не вернуть из гроба,
не сковать и джефердар разбитый!
Голова бы только уцелела,
ты найдешь себе всегда оружье,
ведь в руках у Мандушича Вука
бьет без промаха ружье любое!

Bладыка встает и дает Мандушичу из своего покоя другой - хороший джефердар.